Назад в прошлое. Загадка Месопотамии.

Глава 4.

Глава 4

Мы всегда были «двумя-в-одном». В городе нас звали двойной тенью: если видели Араму — знали, что рядом где-то прячется Ашар. Матери наши не стало при родах, отец служил у писцов на пристани, считал тюки с зерном и ставил печати на глине. Мы росли на запахе битума, смолёной лодочной смолы и тёплой муки из чужих амбаров, где мальчишкам позволяли греться у печей за работящий нрав. Солнце тогда казалось медным щитом, а наш мир — узкой полосой между рекой и стеной города.

С детства нам вдалбливали: близнецы — это один выбор на двоих. У нас так заведено издавна: две души — один союз. Две жены или два мужа, не важно, но выбор — общий. Так решают жрецы при Луне, так диктуют глиняные таблички со старой печатью бога Нанны. Мы хмыкали и кивали, тогда ещё не зная, как больно этот закон ляжет потом на горло.

Мы росли рядом с храмовым кварталом, под тенью ступенчатого зиккурата, где ночью звёзды свисали почти в ладони. На площадях продавали тюки шерсти, связки лука, кувшины финикового вина и глиняные таблички с готовыми формулами договоров — для тех, кто не умел писать, но очень хотел казаться важным. Мы быстро освоили «талант жить»: таскали бурдюки, ловили чужие улыбки, учились бросать кости в «Игре из Ура» так, чтобы удача думала, будто сама к нам пришла. Иногда это была правда.

Ламиру мы увидели у маслодавилки в год, когда река вышла из своих берегов и бог Шамаш будто смыл пыль с улиц. Рыжая — редкость у нас — с веснушками, как сор на спелом персике, гордыми глазами и смехом, в котором звенели бронзовые браслеты. Она тогда торговала мылом — да, простым резким щёлочным куском — и пахла розовым маслом, которое мама, говорили, добывала по капле, будто слёзы из лепестков выжимала. Впервые мы забыли, что мы вдвоём. Каждый из нас шагнул к ней, как один.

— Вы двое всегда как один человек, — сказала она, впервые взглянув прямо в нас. — Удобно. Меньше договариваться.

Мы смеялись, хотя смех уже был тяжёлым. К вечеру мы проиграли ей две ночи сна и первый раз — сердце.

---

Но сердце на рынок не отнесёшь. Надо было жить. И мы придумали как.

Представьте: жаркий вечер, тени подступают к стенам, на ступенях зиккурата жрецы глядят на небо, вычисляя судьбу по дорожкам звёзд. По улицам идёт процессия Хозяйки Любви — богини, что носит много имён: Инанна, Иштар — кто как зовёт. Пахнет благовониями и печёной рыбой, колотушки зовут в храм на вечерний гимн. А мы — в тёмной подворотне, поджидаем того самого писца из совета купцов. Наш отец для него счета вёл, а тот считал, что мы — мальчишки с пристани, а значит, глупые. Мы показали ему табличку: «смотрите, господин, тут долг записан неправильно, не вам, а вам должны». Он глянул на клинопись и улыбнулся — так улыбаются тем, кого собираются съесть.

— Кто вам написал? — спросил он.

— Никто, — ответили мы. — Мы сами.

Он погладил бороду и сказал: «А вам, мальчики, место не на пристани. Вы — в доме богачей». И отправил нас в дом знатной семьи, где росла одна единственная дочь — избалованная, нежная, кожа — как свежая сырная масса, голос — как арабские благовония. Её звали Елена по-своему странно для наших мест, но в семье гордились, мол, далёкие корни и купцы с чужих берегов. Дом был в тени финиковой рощи, с двором, где вода журчала в каменном лотке, с комнатами под расписными потолками и коврами из далёких горных ремесленных городов.

Мы вошли туда как двое, которые умеют считать чужие деньги лучше, чем хозяева. Нас усадили к столу, на которого слуги выкатывали блюда одно за другим: сочные датские финики, лепёшки с кунжутом, маленькие рыбки, жаренные до ломкости. Хозяин говорил, что близнецы приносят дому удачу: мол, звёзды любят парное, а семьи богатеют, если вокруг них живут пары, а не одиночки. Мы кивали и улыбались, а внутри счёт вёл совсем другой голос: «Это — лестница. Не упади. Поднимись и ухвати перила так, чтобы не сорваться».

Елену нам показали позже. Она вплыла, как лодка с белым парусом: волосы тёмные, глаза серые, кожа розовая — словно её оберегали от солнца всю жизнь. Смотрела сквозь — не на нас. Молчала. Сидела прямо — как табличка на глиняном столике. И скучала, скучала так громко, что это было слышно всем, кто ел в той комнате.

— Близнецы, — сказала её мать, в улыбке которой было железо ножа. — Наши советники, наши будущие мужья для нашей девочки. Закон один. Вы — двое. Она — одна. Небо избрало.

Мы молчали. Да и что скажешь, когда богиня сошла с лестницы и указала пальцем в твою сторону? Но в той же ночи мы ушли к Ламире — не громыхая сандалиями, тихо, как коты на крыше.

— Дураки, — сказала она, но глаза у неё были мокрые. — Вы себя в дом затолкали, а меня где оставили?

— Мы вытащим тебя, — сказал Ашар. — Дай время.

— Или найдём дорогу, — сказал Арама. — Нам надо перейти мостик — и мы будем сами решать.

Мостика не было. Были глиняные таблички, печати и красивый закон о двойном браке, в котором плавали, как мухи в мёде, чужие деньги и чужая власть.

---

Жизнь в доме Елены была тесной, как новый хитон: вроде красивый, но тянет в плечах, разжать руки нельзя. Дом был богатый, да. Двор — в свежей тени виноградных лоз, в кладовых — корзины с зерном, бочонки с маслом, ковры — мягкие, как мхи у воды, рабы рабски улыбались. А мы улыбались в ответ — ровно настолько, насколько требовал новый старт.

Елена была как холодный фаянсовый кувшин — красива, гладка и всё время чуть-чуть неуместна. Мы старались. Она — тоже, наверное. Но скука сидела у неё на плечах, как птица, и клевала в висок. «С чем вас поздравить?» — шептал нам один и тот же шёпот, когда ночи тянулись ровные, долгие, без смеха, без споров, без искры. Она не была злой — просто не жила там, где были мы. В её мире были длинные речи, важные гости, запах благовоний и чистые ногти. В нашем — битум, кости, масляная копоть на лампах и Ламира.

Когда Елена забеременела, дом наконец вздохнул — но не так, как мечтали её родители. Мы исполнили закон, совершили храмовый обряд, принесли жрицам плату — кувшин лучшего масла, клок золота, обещание посвятить первородное богине — «лишь на время». Жрицы отпели, и нам показалось: небо согласно. Тогда же мы и исчезли из её спальни. Да, не по-геройски. Но правдиво.