Не бойся

Глава 3. Где-то в темноте

Очнулась Лена резко, словно ее выдернули из глубокого, липкого, черного болота, где не было ни света, ни звука, ни малейшего ощущения времени. Каждый мускул ее тела отзывался тупой болью, словно она пережила падение с большой высоты. Голова раскалывалась на части, каждый удар пульса отзывался тупым, ноющим эхом в висках, словно тысячи мелких молоточков стучали изнутри, угрожая разрушить черепную коробку. Во рту был невыносимый привкус меди и горечи, сухость такая, что язык казался наждачной бумагой, прилипшей к небу, а горло – иссушенным руслом реки. Холод пробирал до самых костей, проникая сквозь легкую одежду – джинсы, свитер, – в которой она была похищена, забираясь под кожу, вызывая неконтролируемую дрожь, мелкую и постоянную. Все тело ныло от напряжения и неизвестности, от позы, в которой она лежала, словно ее били, но прикосновений к коже, кроме жестких пут, она не помнила, что само по себе было пугающе странным и дезориентирующим.

На глаза все еще давила плотная повязка, сделанная из какой-то грубой, колючей, шерстяной ткани, которая неприятно царапала кожу. Она погружала ее в абсолютную, непроглядную, звенящую, осязаемую тьму, настолько плотную, что казалось, ее можно было потрогать руками. Руки и ноги были связаны за спиной, теперь уже не тонкой веревкой, а чем-то более широким и тугим, словно кожаными ремнями или широкими бинтами, намотанными в несколько слоев. Они врезались в запястья и лодыжки, лишая даже малейшей возможности пошевелиться, изменить позу, ослабить давление. Кляп во рту был влажным от ее слюны, но все такой же плотный, сделанный, кажется, из плотного куска ткани, не дающий издать ни звука, ни стона, ни даже прерывистого вздоха. Он давил на язык, вызывая нестерпимые рвотные позывы, которые она едва сдерживала.

Лена лежала на чем-то твердом, неровном и нестерпимо холодном. Кажется, это был голый бетонный пол. Она попыталась ощупать его пальцами ног, насколько могла: шершавый, с мелкими камешками, впивающимися в кожу. Под щекой чувствовалась какая-то сыпучая грязь, смешанная с пылью. Запах. Резкий, затхлый, тяжелый, гнетущий запах сырости, плесени и застоявшегося воздуха, который, казалось, тысячу лет не видел солнца, не вдыхал свежести. Он смешивался с едким металлическим привкусом, словно вокруг ржавели трубы или старые, заброшенные механизмы, источающие коррозию. Где-то, совсем близко, возможно, за невидимой стеной, мерно, с пугающей регулярностью, капала вода – "кап-кап-кап", этот звук, казалось, был единственным постоянным, единственным живым в ее новом, пугающем мире. Он отсчитывал секунды ее заточения, часы ее отчаяния, минуты ее нарастающего безумия.

Паника, заглушенная ранее дурманом, теперь хлынула с новой, сокрушительной силой, накрывая ее с головой, словно волна цунами. Лена попыталась двинуть руками, напрягая все мышцы, до боли в каждом суставе, но путы были крепки, словно стальные цепи. Попыталась пошевелить ногами, подтянуть их к себе, сжаться – безрезультатно, тело было парализовано. Захотела закричать – кляп не дал, только отчаянный, заглушенный стон, больше похожий на хрип, вырвался из ее груди, обрывая остатки надежды. Ее охватил приступ клаустрофобии и ужаса. "Где я? Что со мной? Что они хотят? Зачем я здесь? Кто они?" – эти вопросы бились в голове, словно обезумевшая птица в клетке, из последних сил бьющаяся о прутья, пытаясь выбраться.

Она прислушалась. Тишина. Гнетущая, давящая, оглушающая тишина. Ни человеческих голосов, ни шагов, ни привычного шума города, который всегда был фоном ее жизни. Только ее собственное сбивчивое, прерывистое дыхание, раздувающее легкие от страха, и это вечное, монотонное "кап-кап-кап". Может быть, она одна? Совсем одна в этом склепе? От этой мысли стало еще страшнее, чем от присутствия похитителей. Одиночество в такой ситуации было хуже любой компании, оно лишало последней надежды на помощь, на спасение, на чье-то сочувствие.

Слезы полились из-под повязки, горячие, обжигающие, они струились по щекам, впитываясь в грубую ткань, теряясь в ней. Она плакала беззвучно, без надежды на то, что кто-то ее услышит, без возможности излить горе, без облегчения. Мама... Боже мой, мама. Что сейчас с ней? Наверняка уже все службы подняла на уши, обзвонила всех знакомых, подняла на ноги соседей. Ищет ее, сходит с ума от неизвестности, от страха. Молится. Это чувство вины, что она так безответственно пошла по темной улице, что не взяла такси, как просила мама, навалилось на нее всей тяжестью, словно бетонная плита. Если бы она послушала! Если бы была осторожнее! Если бы хоть раз отступила от своей привычной рутины! Но теперь было поздно. Поздно что-либо изменить. Только отчаяние и боль, и чувство безвозвратной утраты.

Спустя, как ей показалось, целую вечность, хотя это могли быть всего лишь часы или даже минуты – время здесь потеряло всякий смысл – Лена попыталась сосредоточиться на окружающих ощущениях, чтобы не сойти с ума, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Температура. Холод. Пронизывающий, колючий, пробирающий до костей холод. Влажность. Она чувствовала, как сырость проникает в одежду, как волосы липнут к шее, а кожа покрывается мелкими мурашками, стоящими дыбом. Под головой было что-то жесткое и неровное – возможно, ком сухой земли или маленький, острый камень, впивающийся в затылок, причиняя еще больше боли. Она попыталась вытянуть шею, чтобы изменить положение, но тело было словно каменным, неподвижным, скованным страхом и путами.

Ее обоняние обострилось до предела, компенсируя отсутствие зрения. Помимо плесени и металла, она уловила еще один запах – отдаленный, но четкий. Запах дизельного топлива? Или чего-то еще, похожего на выхлопные газы, на жженую резину, на машинное масло, на что-то горючее. Это дало ей крошечный намек: возможно, она где-то под землей, в каком-то бункере или подвале большого промышленного здания, старого склада, заброшенной фабрики. И, возможно, там есть генератор или машина, которая иногда заводится, источая эти запахи. Это означало, что здесь не полная заброшка. Здесь кто-то есть. Они здесь. Недалеко. И они живые.

Мысли метались. Кто эти люди? Бандиты? Террористы? Чего они от нее хотят? Выкуп? Но ее семья не была богатой. Она обычная студентка, подрабатывающая бариста, живущая от стипендии до зарплаты, откладывающая на учебу и мечты мамы. У нее нет влиятельных связей. Может, ошибка? Перепутали с кем-то? Эта надежда на ошибку давала крошечный, почти невидимый лучик света в беспросветной тьме, цепляясь за который, она пыталась выжить. Если это ошибка, значит, ее отпустят, как только поймут. Значит, у нее есть шанс.

Но другая, более прагматичная, более темная часть сознания, шептала жестокую правду: они не просто так ее схватили. Они ждали. Они выслеживали. Они знали ее маршрут. Ее привычки. Ее жизнь. Это было не случайно. Ни один элемент их действий, от выбора места до дурмана, не был похож на ошибку.

Часы тянулись. Или минуты? Или дни? Лена потеряла всякое ощущение времени, оно растворилось, стало бессмысленным. Ей казалось, что прошли уже недели, а может, и месяцы. Усталость была такой сильной, что она проваливалась в короткие, тревожные сны, полные кошмаров и обрывков ее прошлой жизни, которые мелькали перед глазами, дразня своей нормальностью и недоступностью. Мама, университет, кофейня, книги – все это кружилось в голове, а потом исчезало, оставляя после себя лишь пустоту и боль, и жуткое чувство вины, что она все это потеряла. Она просыпалась от собственного дрожащего дыхания, от нарастающей боли в теле, от осознания того, где находится.

Когда она проснулась в очередной раз, ее рот был невыносимо сухим, словно в нем была пустыня, а горло болело от запекшейся слюны. Кляп давил, вызывая рвотные позывы и чувство удушья, словно ее медленно душили. Вода. Еда. Простейшие потребности организма заявляли о себе с неистовой силой, подчиняя все мысли, все желания. Она попыталась застонать, но звук был заглушен, превратившись в хрип, который никто неуслышит.

Внезапно она услышала шаги. Глухие, размеренные, тяжелые, неторопливые. Не "кап-кап-кап", а твердые, человеческие шаги, приближающиеся откуда-то издалека, по тому же неровному полу, звук которых усиливался с каждым мгновением. Сердце Лены замерло, затем забилось как сумасшедшее, барабаня в ребра, готовое выпрыгнуть из груди. Это они. Они идут.
Шаги становились громче, отчетливее, приближались. Лена сжалась, пытаясь стать как можно меньше, почти слиться с холодным бетоном, стать невидимой. Страх был настолько силен, что сводил судорогой мышцы, парализуя ее, лишая возможности пошевелиться. Она затаила дыхание, ожидая своей участи, готовясь к самому худшему.

Дверь, должно быть, открылась, потому что она почувствовала легкое движение воздуха, сквозняк, холоднее обычного, словно кто-то вошел в ее темницу. Запах плесени стал сильнее, а металлический привкус – острее, едким. Она слышала, как шаги остановились совсем рядом. Кто-то стоял прямо над ней. Она чувствовала его присутствие, его тяжелое, ровное дыхание, почти неслышное, но ощутимое кожей. Ее невидимый мучитель.

Время остановилось. Лена ждала. Ждала чего угодно: удара, вопроса, объяснения, слова, хоть чего-то. Но была только тишина. Гнетущая. Зловещая. Абсолютная.