(не) бойся меня

Глава 1. Тень в аудитории

Сентябрьское солнце било в высокие окна аудитории, заливая жёлтым светом ряды потёртых парт и делая пыль в воздухе похожей на взвесь золотой крошки. Я сидела на третьем ряду, машинально заправляя за ухо выбившуюся из пучка прядь, и старалась сосредоточиться на том, что говорил преподаватель.

Профессор Рябинин, сухонький старичок в неизменной серой жилетке, уже сорок минут монотонно диктовал классификацию психических расстройств. Его голос убаюкивал. Однокурсники откровенно клевали носом, кто-то на заднем ряду тихо переговаривался, а Ленка Малышева, сидевшая через проход от меня, и вовсе рисовала в тетради котиков, прикрывая художества учебником.

Я же писала. Всегда писала. Аккуратный конспект был моим способом держать мысли в порядке. Строчка за строчкой, определение за определением. Тревожное расстройство — состояние, характеризующееся длительным и неконтролируемым чувством страха. Иронично. Я подавила усмешку, перечитала написанное и подчеркнула слово «неконтролируемым» дважды.

Ручка дрогнула.

Я не сразу поняла, что именно изменилось. Просто вдруг стало холодно. Не физически — в аудитории было душно от работающих батарей и трёх десятков тел, — а где-то внутри, под рёбрами, словно туда плеснули ледяной воды.

Я замерла, не донеся ручку до бумаги. Сердце, ещё секунду назад бившееся ровно, пропустило удар, а затем застучало где-то в горле, часто и гулко.

Знакомое чувство. Слишком знакомое.

Я заставила себя не оборачиваться сразу. Вместо этого я медленно, очень медленно подняла глаза и посмотрела прямо перед собой — на доску, на меловые разводы, на профессора, который как раз повернулся к аудитории спиной, чтобы начертить очередную схему. Он что-то говорил о генерализованном тревожном расстройстве, и я почти рассмеялась в голос от злой иронии момента.

Потом я посмотрела в окно.

Стекло было старым, с зеленоватым отливом и мелкими дефектами литья, которые делали всё, что находилось снаружи, слегка искажённым. Коридор четвёртого этажа, соединяющий учебный корпус с библиотекой, просматривался отсюда наискосок. Я знала это, потому что уже три недели как перевелась в этот институт и успела изучить все возможные пути отступления. Знала, где находятся запасные выходы, сколько ступенек на каждой лестнице и какая дверь скрипит громче всего.

Знала, но всё равно оказалась не готова.

В окне коридора, на фоне выбеленной стены, стоял силуэт.

Расстояние было приличным — метров двадцать, не меньше. Старое стекло размывало очертания, превращая фигуру в тёмное пятно. Но я узнала. Узнала не глазами — телом. Позвоночником, который вдруг стал жёстким и чужим. Мышцами живота, которые свело судорогой. Коленями, которые прижались друг к другу под партой, словно пытаясь спрятаться.

Силуэт не двигался. Просто стоял и, кажется, смотрел в мою сторону.

Этого не могло быть.

Я перевелась тайно. Документы подавала через три инстанции, чтобы не осталось следов в общей базе. Сняла квартиру на другом конце города, хотя пришлось влезть в долги. Поменяла номер телефона, удалила старые соцсети и создала новые под девичьей фамилией матери. Я сделала всё, абсолютно всё, что может сделать человек, который хочет исчезнуть и начать с чистого листа.

Я убедила себя, что свободна. Что прошлое осталось в прошлом. Что больше никогда, никогда не увижу этот разворот плеч, этот наклон головы, эту манеру стоять — чуть сместив вес на правую ногу, засунув руки в карманы, неподвижно и терпеливо. Словно у него впереди была вечность. Словно он мог ждать сколь угодно долго.

Потому что он действительно мог.

Я моргнула. Силуэт не исчез.

Моргнула ещё раз, часто и сильно, как учат при попадании соринки в глаз. Открыла глаза — фигура всё ещё была там, и теперь мне показалось, что она сместилась чуть левее, ближе к краю окна. Или это игра света? Или моё воображение, разогнанное тремя годами паранойи, наконец решило сыграть со мной злую шутку?

— Романова!

Я вздрогнула так, что ручка выпала из пальцев и покатилась по парте, оставляя на конспекте синий след. Профессор Рябинин стоял прямо передо мной, и его очки сердито поблёскивали.

— Вы с нами? Или витаете в эмпиреях?

По аудитории прокатился смешок. Ленка пихнула меня локтем, и я, запинаясь, пробормотала что-то невразумительное. Профессор недовольно хмыкнул, поправил очки и вернулся к доске.

Я выдохнула, перевела взгляд на окно. И обмерла.

Силуэт исчез.

Коридор был пуст — только всё те же белые стены, всё то же сентябрьское солнце, всё та же пыль, танцующая в лучах. Никого. Я просидела неподвижно ещё секунд тридцать, до боли в глазах вглядываясь в стекло. Потом медленно, очень медленно повернулась к аудитории.

Дверь была закрыта. Студенты, разморённые теплом и скукой, тихо переговаривались. Ленка дорисовывала очередного котика. Профессор бубнил о фобиях. Всё было нормально.

Всё было нормально, кроме меня.

Я опустила взгляд на свой конспект. Ручка оставила длинный синий шрам поперёк абзаца о панических атаках. Буквы расплывались, и я поняла, что плачу — беззвучно, одними глазами, даже не заметив, когда именно слёзы начали катиться по щекам. Я быстро утёрлась рукавом толстовки и сделала глубокий вдох.

Тебе показалось.

Это просто усталость. Просто недосып. Просто твоя дурацкая голова, которая привыкла видеть угрозу в каждой тени. Ты в новом городе, за четыреста километров от того места, где всё случилось. Ты поменяла имя в соцсетях, ты удалила старые контакты, ты не писала никому из старых знакомых и не отмечалась на фотографиях. Он не мог тебя найти. Просто не мог.

Это не он.

Я повторяла это про себя, как мантру, пока не перестали дрожать пальцы. Потом вытерла ручку о край тетради, поправила лист и попыталась дописать предложение. Почерк прыгал, буквы наползали друг на друга, но я заставляла себя продолжать. Движение руки успокаивало. Строчки возвращали контроль.

Остаток лекции я просидела с прямой спиной и каменным лицом. Не смотрела в окно. Не оборачивалась на дверь. Просто писала, писала, писала, пока не онемели пальцы. Когда прозвенел звонок, я первой вскочила с места и почти бегом направилась к выходу.