Не бойся, никто не узнает

1.2

Не поёт — орёт! Но орёт так, что мурашки по коже бегут. Хрипловато, с надрывом, будто рвёт сердце на куски и швыряет их в воздух.

Класс замолкает. Все одновременно поворачиваются к окнам, переглядываются. Сидящие ближе к стеклу тут же наваливаются на подоконники, вытягивают шеи. Рыжая девчонка рядом с Захаром прыскает смехом:

— Псих! — но в голосе у неё больше восторга, чем насмешки.

Сам Захар присвистывает так, будто его тоже реально впечатлило, хотя сам даже не смотрит туда. А вот остальным крышу срывает знатно. Парты скрипят, стулья грохочут: половина класса вскакивает, спеша занять лучшие позиции у окон. Мы с Богданом тоже поднимаемся, идём ближе.

На улице разворачивается спектакль.

Баскетбольная команда в полном составе изображает оркестр. Парни, обычно гоняющие мяч и ломающие кольца, теперь держат в руках гитары, трубы, барабаны и даже саксофон. Кто-то барабанит ритм на перевёрнутом ведре, кто-то пыхтит в трубу, издавая комичный, но бодрый бас. Их капитан — высокий брюнет с фирменной улыбкой вечного победителя — стоит впереди, сжимая микрофон так, будто это последний шанс в его жизни. Он фальшивит так дико, что уши сворачиваются в трубочку. Каждое слово блажит с таким энтузиазмом, что птицы с деревьев давно вспорхнули и улетели куда подальше, так и маня за ними повторить всем остальным.

«Я люблю тебя до слё-о-о-оз!» — тянет, сбиваясь с нот, но отчаянно старается попасть в ритм.

Весь двор гремит от их игры, от ударов барабанных палочек и медных труб. Запах холодного февральского воздуха смешивается с дымком из местной котельной, музыка отдаётся вибрацией в стекле. Некоторые ученики и вовсе выбегают посмотреть на представление прямо на улицу: кто-то снимает на планшет, кто-то весело хлопает в такт, многие девчонки визжат от восторга. Атмосфера — будто на концерте, несмотря на то, насколько нелепо на самом деле всё это выглядит. А я представляю себе ту, кому он посвящён, и мне её аж жалко становится.

Не имею ни малейшего представления, кто она, на самом деле. Но оказаться на её месте точно ни за что в жизни не хочу. Как только всем станет известно — насмешки и идиотские издевательские подколы, как минимум до конца учебного года, ей обеспечены ото всех, кому не лень, и лень — тоже, тупо из солидарности с остальными. Это самому капитану баскетбольной команды — Алексею Измайлову, мало кто осмелится что-то ляпнуть в глаза. К тому же он, как и Захар Вяземский, из тех парней, которые сегодня помнят о тебе, а завтра у них давно другое увлечение.

— Какой кошмар, — кривлюсь, глядя на этот кошачий концерт, когда баскетболисты ко всему прочему начинают ещё и алые лепестки роз повсюду разбрасывать на пике устроенного ими концерта.

Они кружатся в воздухе, падают на плечи зрителей, портятся, затоптанные их ногами, и весь школьный двор превращается в странную смесь похорон и дешёвого романтического клипа. Собираюсь отвернуться, но почему-то не ухожу. Будто магнитом держит: то ли сама нелепость происходящего, то ли это ощущение, что сейчас случится что-то ещё. И случается.

— Ты, булочка, если завидуешь, просто попроси, мы и для тебя организуем, — шепчет над ухом знакомый голос.

Я вздрагиваю и застываю. Чёрт! Пропускаю момент, как он оказывается рядом. Как занимает место Богдана. Зато отлично чувствую, как его ладони ложатся на мою талию, притягивая к крепкому телу. Тут же спешно оборачиваюсь, тем самым разрывая нежеланное прикосновение.

— Как ты меня назвал? — прищуриваюсь недоверчиво.

— Булочка, — повторяет Захар абсолютно серьёзно, будто это имя из паспорта. — Ты сегодня ну прямо один в один: румяные щёчки, мягкая такая… И пахнешь тоже аппетитно. Ванилькой. Обожаю ванильку.

Улыбка у него самодовольная, глаза сияют.

И… какая ещё ко всем чертям Булочка?! Он совсем из ума выжил?!

— Ты там стукнулся что ли сегодня где-то по дороге в класс? — смотрю на него угрюмо, выговаривая ему сквозь зубы на пониженной интонации, чтоб никто лишний не услышал.

Никак иначе объяснить такое его ненормальное поведение не получается. Тем более, что дальше только хуже становится.

— Ни то, ни другое, — качает он головой с видом взрослого, объясняющего ребёнку в моём лице очевидные вещи. — Просто люблю булочки. Разве это преступление?

Невольно ищу взглядом Богдана. Но тот отходит к преподу и о чём-то хмуро разговаривает с ней. Зато становится понятно, почему та забивает на дисциплину в классе. Ну а то, о чём говорит мне Захар… не преступление, конечно, но и ничего разумного в сказанном им нет.

— Слушай, может тебя нашей психичке сдать? — возвращаю к нему взгляд. — Она тебя вылечит.

На моё предложение он лишь смеётся, почти беззвучно, но глаза смеются громко. И прежде чем я успеваю отойти, хватает меня за щёки. Сжимает их двумя пальцами — не больно, но так неожиданно, что я замираю.

— Ну смотри, вот где я не прав? — тянет он, разглядывая меня слишком близко. — Даже на ощупь мягкая. Точно Булочка.

— Ты ненормальный! — выдавливаю сквозь сжатые губы.

Всё бы ничего, но звучит примерно как «ты нэннррмальный», что вызывает у него ещё более широкую ухмылку и всплеск веселья.

Не выдерживаю и бью его по рукам. Захар их тут же убирает, но улыбаться не перестаёт. В голубых глазах сверкает веселье и что-то ещё, незнакомое мне. По крайней мере, раньше я этого в нём не замечала. Что-то, что заставляет внутренне напрягаться. Что-то тёмное, жгучее, опасное, отчего во мне растёт желание сбежать от него, причём как можно скорее и дальше.