Не бойся, никто не узнает

Глава 2

Глава 2

“Я решил, ты будешь моей”.

Эти слова бьются в моём разуме на протяжении всего оставшегося дня. Я в самом деле как с ума схожу, прокручивая их про себя вновь и вновь. И по-прежнему не понимаю, что нашло на Захара. Уж точно не чувства. Этот парень в принципе на них не способен. Точнее как раз любит всех подряд, на кого поднимется в штанах. Но даже это не может служить оправданием всему содеянному.

Он больше не подходит, но смотрит так, что у меня невольно опять губы горят. Да что там губы, всё тело полыхает, как если бы я и впрямь в центре огромного пожарища оказалась. Дышать тяжело в моменте становится. Именно поэтому, как только заканчивается последний урок, я забиваю на внеурочку и бегу к себе в комнату. И не выхожу оттуда до самого вечера. Ужин и тот пропускаю. Всё хожу и хожу по комнате, не в силах успокоиться.

Да будь он проклят!

Но проклята тут похоже только я одна. Его поведением и собственными воспоминаниями, от которых никак не получается отмахнуться. Губы до сих пор покалывает и жжёт от былых прикосновений. Наглых. Дерзких. Варварских! Ужасные ощущения. До сих пор от них в дрожь бросает и дыхание перехватывает.

Да как он посмел?!

Так и тянет пойти к нему и высказать всего и больше. Может тогда меня перестанет так сильно бомбить. И я даже шагаю к двери. Но тут же отхожу от неё. Прийти к нему — равно показать, что мне не всё равно. А я и без того проявила слабость, сбежав с внеурочки. Нет уж! Хватит с него.

Но каков наглец!

А эта его Булочка и вовсе за гранью нормальности!

Как только додумался до такого идиотского прозвища?!

Булочка, блин!..

Сам он… батон!

Змей проклятущий!

Эмоции распирают слишком сильно, чтобы их игнорировать. А таких я и вовсе никогда прежде не испытывала. Меня реально трясёт от гнева и злости на Захара. А ещё от страха. Я боюсь, что завтра всё повторится. Если я что-нибудь не придумаю. Вот только что? Кроме того, чтобы пожаловаться на него Богдану, так ничего путного в голову и не приходит. А я уже настолько себя накручиваю по итогу, что пугаюсь и вскрикиваю, когда на столе принимается вибрировать телефон.

Мать вашу!

Так и до инфаркта недалеко.

И не важно, что мне всего восемнадцать!

Всё из-за этого бесстыжего змеёныша! Чтоб ему пусто было!

Впрочем, как только я беру в руки телефон, тут же забываю о нём. Сразу, как только вижу на дисплее имя звонящего. Папа. Вот когда сердце срывается в последний забег. Вот-вот остановится. Но, нервно сглотнув, я всё-таки принимаю вызов.

— Здравствуй, папа, — произношу негромко в трубку, молясь всем богам, чтобы он звучал как можно ровнее и спокойнее.

Папа терпеть не может, когда кто-то мямлит. А я в его понимании постоянно только это и делаю.

— И? “Здравствуй, папа”, и всё? — слышится от него и теперь с отчётливым раздражением. — Мы с тобой о чём в последний раз разговаривали?

На теле все волоски дыбом встают: и видимые, и нет. В горле горький ком скапливается, скулы жжёт от воспоминаний нашей позавчерашней встречи и тяжести его руки, отпечаток которой будто заново возникает на моём лице.

— Я помню. Всего два дня прошло, — откликаюсь негромко.

— Это не значит, что ты можешь расслабиться. Где результаты, Маргарита? — произносит он уже требовательно. — Ты чем там в своей школе вообще занимаешься целыми днями? Уж точно не успехами в учёбе…

В голосе звучит сталь. Опасный оттенок. Просто потому, что я прекрасно знаю, что за этим последует, если не придумать достойный ответ. А он, как назло, именно что не придумывается.

— Я… Я делаю всё, что ты сказал, — единственное, с чем нахожусь.

— Да? В самом деле? И что же конкретно ты делаешь?

Молчу. А перед глазами почему-то лицо Захара встаёт. И всё то, что он творил со мной этим днём, пока никто не видит. Его улыбка, хитрый взгляд, весёлый смех и наглые-пренаглые поцелуи. Те, которых не должно было случиться. Никогда. Те, о которых если папа узнает, точно станут последними в моей жизни. И в жизни Захара. И это совсем не фигура речи. У моего отца-министра достаточно власти, чтобы навредить кому угодно, если он того пожелает. О чём не забывает постоянно напоминать. Сейчас — тоже.

— Может, мне стоит ещё раз тебя навестить, раз уж ты внезапно то ли оглохла, то ли дар речи потеряла? А вместе с ними, очевидно, и память.

Вздрагиваю. Пальцы, удерживающие телефон, судорогой сводит, так сильно напрягаю я их. На лице вновь вспыхивает отпечаток его ладони. Я даже щёку накрываю рукой, так ярко ощущается его былое болезненное прикосновение.

— Не нужно, я всё сделаю, — произношу послушно.

И очень стараюсь не думать о том, что именно я вскоре буду делать. Слишком мерзко и противно от одной только мысли о таком. А вместе с ним и от себя. Но то мне. Не папе.

— Только попробуй не сделать, — ничуть не проникается моим обещанием он. — Хоть уговаривай его, хоть соблазняй, хоть трави его — мне без разницы. Но если по истечению месяца не залетишь от этого молокососа, пеняй на себя. Мне нужна эта чёртова свадьба и поддержка Вяземских вместе со всем их алмазным фондом на предстоящих выборах. Ошибки недопустимы, Маргарита. У тебя нет права на второй шанс. Ты меня поняла?