Не бойся, никто не узнает

Глава 3

Глава 3

Моей будешь…

В голубых глазах ни грамма шутки. Сплошь уверенность и спокойствие. Он не сомневается в своих словах. Чем только больше пугает.

Что происходит?

В который раз задаюсь этим вопросом. И никак не могу найти на него ответ.

Это точно не чувства. Но и в его заявлении я больше не сомневаюсь. Он зачем-то решил присвоить меня себе и так просто не отступит.

Захар Вяземский вообще не из тех, кто бросается громкими словами, к тому же из-за сиюминутной прихоти. Нет, здесь что-то другое. Понять бы что…

Пока же я смотрю в голубые глаза и ощущаю себя в западне. Загнанной в угол. Собственно, так оно и есть. Я в запертой комнате, наедине с психом. А ему и того мало. Склонившись ниже, он повторяет:

— Ты уже моя, сладкая Булочка.

И целует.

Он опять меня целует!

На этот раз без намёка на голод и жажду. Прикосновение наполнено нежностью и лёгкостью. Губы невесомо касаются моих, смещаются на щёки, поднимаются к глазам, вынуждают закрыть их. Сердце в груди бьётся пойманной птицей в клетке. Мне одновременно страшно, и… до странного приятны его действия. Словно не губы, а шёлковый платок касается лица.

Пальцы отпускают мою тёмную прядку, полностью зарываются в волосы на затылке, сжимаются в кулак, не позволяя отвернуться от его действий. Губы вновь возвращаются к губам. Смакуют медленно, неспешно. Парализуют. Волю, душу, тело. Я не дышу. В ушах пульс шумит. Его толчки оглушают.

— Ты ведь и сама этого хочешь. Не меньше, чем хочу я, — шепчет он в коротких паузах между ними.

— Нет.

Вот только это «нет» дрожит так, что даже я ему не верю. Что уж говорить о самом Захаре. Я чувствую его довольную улыбку в очередном поцелуе.

— Тогда почему дрожишь? — выдыхает он хрипло.

Пальцы в моих волосах сжимаются крепче, заставляют отклонить голову назад. Его действия сопровождает мой тихий выдох. И ещё один, когда новый поцелуй приходится в шею, ровно в точку биения пульса. Зубы прикусывают чувствительную кожу. Тело в самом деле пронзает неподконтрольная дрожь, а с губ срывается предательский стон. Который Захар тут же поглощает, вернувшись к истязанию моего рта. На этот раз без намёка на нежность. Больше не играет. Не завлекает. Впивается в них со всей жадностью, присущей его коварной натуре. По-полной пользуется своим положением. Ладонь в волосах смещается на горло, притягивает ближе к его владельцу, другая же ложится на бедро. Прикосновение обжигает не хуже кипятка. И это хорошо! Вмиг приводит в чувства. Вздрогнув, я резко шарахаюсь прочь из его объятий.

— Нет! Пусти меня. Пусти!

Я бьюсь в его руках, уворачиваюсь от новых поцелуев, как могу. И это срабатывает. Захар тормозит. Но не отстраняется. Утыкается своим лбом в мой, тяжело дышит, глядя на меня исподлобья потемневшим, почти чёрным взором. Замираю в испуге, стараясь не дышать лишний раз.

— Отпусти, — уже откровенно молю.

Кивает, но делать что-то такое не спешит. Покоящаяся на моём бедре ладонь сжимается крепче. Наверняка потом останутся следы, но это ерунда. Лишь бы он не продолжал.

Захар не продолжает, но я не расслабляюсь. Ни тогда, когда он медленно выпрямляется, ни тогда, когда отходит от меня на шаг. Ведь во взгляде по-прежнему ничего адекватного. Смотрит, как хищник на пойманную добычу. Та в его власти. Даже если он не рядом.

— Мне надо идти, — произношу тихонько.

Пока никто не узнал, что я вообще здесь была…

Пока не случилось непоправимого. А то я, похоже, на фоне всех переживаний немного в самом деле двинулась мозгами, раз позволила себе так забыться от поцелуев этого наглого змея.

И это дополнительная причина, почему я должна как можно скорее покинуть его комнату. Вот только вместо того, чтобы в самом деле свалить из неё, я продолжаю пребывать на месте. И дело даже не в том, что Захар перекрывает путь собой. Причина — его слова:

— Поцелуй меня, Марго.

Не приказ. Не просьба. В его словах сквозит уверенность, что именно так и будет. Иного и быть не может. А я смотрю на него и только больше путаюсь от всего происходящего. Слишком нереальным выглядит оно. Ещё более эфемерным, чем недавний поцелуй. Только и могу, что головой покачать.

— Отпусти меня, — прошу глухо.

— Поцелуешь, и отпущу, — соглашается он по-своему.

Глаза заметно светлеют, но становится ли мне легче от того, что его разум проясняется? Вот уж нет. Наоборот, марево возбуждения ещё как-то объясняет его поведение, а когда он смотрит вот так — открыто и прямо, осознанно — становится совсем не по себе.

— Ну же, Булочка, всего один поцелуй. Ты ведь хочешь свободы, да? — улыбается нахально под стать чеширскому коту.

А я настолько уже похоже еду мозгами из-за его неоднозначного поведения, что в самом деле задумываюсь о том, чтобы согласиться. В конце концов, если это поможет избавиться от него, то пусть. Тем более, он не сказал, что именно за поцелуй это должен быть. Но всё равно уточняю на всякий случай:

— Я тебя целую, и ты меня отпускаешь?