Не бойся, никто не узнает

Глава 4

Глава 4

Захар

Не отпущу.

Эти слова вертятся в голове с тех пор, как её губы дрогнули под моими. Как будто кто-то вырвал пин из гранаты — и я до сих пор стою с ней в руке, не зная, когда рванёт.

Маргарита Градская. Королева Марго. Булочка, чёрт возьми.

Маленький ураган с глазами цвета бури перед снегом.

И ведь чертовски красивая. Даже когда злится — особенно тогда.

Эти глаза… зелёные, как утренняя трава после дождя, с искрами янтаря у зрачков. В них вечно живёт буря — капля дикости, щепоть опасности, что заставляет держать дистанцию и одновременно тянет ближе, как огонь. Волосы — густые, тёмно-каштановые, с едва заметным медным отливом, будто солнце не забыло о ней даже в полярную ночь. Когда она раздражена, выбившиеся пряди касаются щёк, и я каждый раз ловлю себя на мысли, что хочу заправить их за ухо, просто чтобы почувствовать это тепло кончиками пальцев. Кожа — светлая, почти прозрачная, но с живым теплом под ней, и это сбивает с ритма сильнее любого удара. А губы… да их вообще стоило бы запретить. Мягкие, тёплые, чуть прикушенные — как вызов, как обещание, как контрольный выстрел по нервам. По моим нервам.

Я всегда знал, что она красивая. С первого взгляда на неё. А теперь понимаю — красивая до боли. До потери пульса. До тех самых дрожащих пальцев, которыми я ещё утром держал её за затылок, опасаясь, что отпущу, и больше не найду. Она врезалась в меня с силой пощёчины, и теперь весь день будто после удара током: ладони жжёт, губы горят, в груди тянет.

Не отпущу. Моей будет.

Смешно, как просто это звучит в голове, и как зверски это бьёт в грудь, когда я впервые понимаю смысл. Не “не сейчас”, не “после выпускного”, не “пока брат не узнал”. Никогда. С той секунды, как её губы дрогнули под моими — сначала в панике, потом в злости, потом в том опасном “почти”, которое вкуснее любого “да”. Меня будто перерубило пополам и срастило заново, но уже с одним-единственным вектором. Дышать — в её сторону. Смеяться — на её нерв. Жить — у её виска. И если честно, я не знал, что так бывает: чтобы один поцелуй мог выбить из розетки весь свет в школе, а во мне включить новый, прожекторный, прожигающий до скелета.

Я думал, контролирую ситуацию. Ошибся. Контроль закончился в тот момент, когда она выдохнула мне в губы “нет”. И соврала.

Все чистокровные превосходно чувствуют ложь. Она отдаётся под кожей, колет изнутри. Живёт в неровном стуке чужого сердца. Булочка соврала, но тело не умеет врать. Оно откликалось, тянулось — как в первый снег, когда стоишь босиком на балконе и не можешь оторваться. Я всё ещё чувствую, как дрожит у неё у затылка, когда пальцы скользят в волосы — там, где перехватываю, чтобы не дать отвести взгляд. Не на силу — на честность. Чтобы она увидела, как у меня проваливаются тормоза. Чтобы догадалась, что этот разговор закончится всегда одинаково: я выживу, если она останется.

Я не должен был…

Да какая теперь разница, что я “должен”.

Я бы в любом случае не отпустил. Я и не отпускаю. Просто в эту минуту дверь лягается, как у стойла, а за дверью Даня, весь на адреналине:

— Вяземский! Быстрей! Твой брат с катушек съехал!

— Что? — с трудом возвращаюсь в реальность.

— Богдан! С новеньким сцепился! Третий корпус! Разнесли класс, окно в щепки, охрана — минус пять!

Он выстреливает это всё на одном дыхании и исчезает. Мир возвращается ко мне резким щелчком.

Минус пять?

Вот же… Жесть.

Хотя я не удивлён. Мой старший-на-две-минуты-брат редко когда отличается терпеливым нравом. Чуть что, сразу в морду. В этом весь Богдан.

А если учитывать, что случается, когда нарушаешь дисциплину в этой школе…

— Подожди меня здесь, — не приказываю, лишь предупреждаю. — Я недолго. Скоро вернусь.

Булочка не отвечает. Смотрит так, как будто внутри себя уже решила, что ненавидит меня меньше, чем пять минут назад. И этого достаточно, чтобы при слове “вернусь” мне осталось чем дышать.

Коридор. Лестница. Снова коридор. Ещё одна лестница.

Я перепрыгиваю через последние три ступени и вылетаю на улицу.

Холод сразу лупит по лицу. Снег ослепительно белый, но в центре двора — мрак. Два силуэта, сплетённые в одно. Богдан и новенький — Илья Романов, кажется. А вокруг — сплошь хаос.

Пять охранников валяются кто где: один на боку в сугробе, другой — лицом в бетон, третий держится за сломанную руку. Двое ещё пытаются подняться, но их сносит очередной выброс. Снежная пыль клубится, запах металла стоит такой, что першит горло. Костная вибрация, низкий грудной рык — от них закладывает уши. У обоих глаза подсвечены изнутри — янтарные, с расползающимся зрачком. Оскал такой, что оба давно готовы рвать любого в клочья, кожа бледная, вены вздуваются и чернеют.

Оба теряют контроль.

Вашу ж мать…