Не бойся, никто не узнает

4.4

— Ты, когда злишься, особенно красивая, знаешь? — комментирует он нахально, пока я сверлю его взглядом, борясь сама с собой.

Хотя шанс, что меня признают невменяемой и освободят от наказания за будущее убийство, всё ещё остаётся. Особенно, если судьёй будет женщина. Она меня точно поймёт.

— Ты поэтому ведешь себя, как кретин? Чтоб на мою особую красоту полюбоваться? — язвлю встречно.

— Ага, типа того, — соглашается, ничуть не оскорбившись, Захар.

Немного погодя и вовсе со всем удобством на кровати разваливается, наблюдая за мной уже из положения лёжа.

— Булочки, кстати, скоро совсем остынут, они намного вкуснее, пока тёплые, — напоминает, будто невзначай.

А то я не знаю!

И да, берусь за коробку. Так и не сводя с него глаз, открываю. Сую в рот десерт, не глядя на тот. Исключительно на Захара смотрю. С ненавистью и растущим желанием прибить его. Собственно, потому и принимаю сладкий презент. Чтобы себе рот заткнуть и руки делом занять. Иначе ещё немного и точно сорвусь. А у Охотников, следящих за исполнением свода наших бессмертных законов, особых предрассудков нет. Чистокровный ты, обращённый или человек, богатый или бедный, власть имущий или простой рабочий, ты несёшь наказание соразмерно содеянному.

Но как же бесит! И улыбочка эта его восторженная. И взгляд обволакивающий, полный желания. И эти милые ямочки на щеках, о которых я сегодня почему-то никак не могу перестать думать.

Вот и сую себе в рот булочку, остервенело откусывая от неё кусок за куском, давя в себе криминальные наклонности таким образом.

И, боже ты мой, как же вкусно!..

Очень не хочу реагировать, но я слишком голодна. Да, только поэтому с моих губ срывается стон удовольствия.

Да и к чёрту! Пусть слушает. Тем более, это в самом деле очень вкусно. Я даже почти готова простить ему моё заточение. По крайней мере, пока он снова не открывает свой рот.

— Булочка? — зовёт тихо, чуть хрипло.

— Что? — бурчу, бросая на него очередной взгляд исподлобья.

— А давай ну его, этот английский? — предлагает. — Завтра им займёмся.

Хмыкаю. Дожёвываю последний кусочек и смотрю на свои пальцы.

— Дай угадаю, — тяну с виду задумчиво, — а сегодня ты хочешь заняться чем-то другим? — намеренно неспешно облизываю подушечку указательного.

На этот раз Захар не спешит отвечать. Смотрит на меня с таким видом, будто зависает. И зависает надолго. Гулко сглатывает.

— Угадала, — отзывается совсем хрипло, почти беззвучно.

Будто голос теряет при сильной ангине. Что смешно, потому что вряд ли он ею когда-либо вообще болел и заболеть способен. А я продолжаю издевательски неспешно слизывать с ладони оставшиеся на ней сладкие следы. Едва сдерживаю желание улыбнуться. Так ему и надо! Не всё мне одной мучиться.

— Дай-ка подумать, — придирчиво разглядываю свою руку. — Как насчёт… нет? — поднимая на него взгляд, более не скрывая своей насмешки.

— Нет, так нет. Как есть сейчас, меня тоже устраивает.

— Наслаждайся, — разрешаю милостиво и тянусь к новой булочке.

Ну а что? Сам сказал, что его всё устраивает. Да и вкусно же! Очень вкусно. Чего я снова не скрываю. А Захар продолжает пристально наблюдать за тем, как я наслаждаюсь следующей медово-карамельной сдобой.

Наверное, не стоит так нарываться. Но он ведь пообещал, что не тронет больше. А Захар Вяземский всегда держит слово. Так что… продолжаю издевательски довольно слизывать пудру с пальцев.

— А лимонада или чая ты, случаем, не захватил? — отвлекаюсь от своего занятия.

— Есть сок. В тумбочке.

Отодвигаю коробку с оставшимися в ней двумя булочками и тянусь к указанному ящику. Благо, стол находится близко к кровати и проблем с этим не возникает. Возникает позже, когда я, выбрав упаковку с нарисованным на ней апельсином, возвращаю себе прежнее сидячее положение и ловлю потемневший взор Захара, направленный на мои бёдра.

Вот же! Совсем забыла, что одета в платье, и оно от моих действий закономерно задралось, оголив много лишнего.

Гадство!

Руки непроизвольно тянутся прикрыть обнажившиеся до нельзя бёдра, а на щеках вспыхивает дурацкий румянец. И ведь я не из тех, кто переживает из-за таких мелочей, но взгляд Захара почему-то смущает. Возможно, потому что мы наедине и как бы я ни храбрилась, это всё равно несколько пугает.

— Не ослепни, — шиплю на него, делая вид, что сок меня волнует куда больше, чем чужой пристальный взгляд.

За бравадой проще всего спрятать нервозность. Которая только обостряется, когда этот наглец вместо того, чтоб меня послушать или хотя бы ответить, лишь в очередной раз одаривает нахальной улыбкой, а затем одним рывком притягивает к себе. Я только и успеваю, что выставить руку между нами, прежде чем падаю ему на грудь. Руку, в которой держу сок. Который я успеваю открыть. И который от всех манёвров проливается на нас обоих.

Двойное гадство!

— Да чтоб тебя! Чудовище! — бью его в недовольстве свободной рукой, отстраняясь.