Не бойся, никто не узнает

6.2

Последующее молчание отца хуже любого крика. Уверена, он уже десяток теорий настроил в своей голове по поводу услышанного. И ни одна мне в итоге не понравится. А ещё он обязательно с меня спросит при встрече, где я была и с кем. И что мне ему сказать? Что заночевала у одноклассницы в комнате? Так он обязательно проверит эту мою отмазу. Проверит и узнает, что это не так. Потому что едва ли хоть кто-то в этой школе согласится прикрыть меня. Особенно теперь, когда вернулись мои “подружки”. Последних о помощи тоже просить не стоит. Они тут же доложат обо всём отцу и тогда мне точно хана настанет.

Первородные! Что же делать?

Я и Богдана навещать уже больше не хочу. Лучше издевательства Захара терпеть, сидя с ним за одной партой, чем всё это. Там хотя бы точно знаешь, чего ожидать. И точно выжить получится. А тут…

Папа меня убьёт, если увидит прямо сейчас. Трафарет в ближайшей же стене сделает мной. Граффити нарисует. Красочное такое. С алыми разводами на побелённой поверхности.

Пожалуй, в текущей ситуации лучше просто уйти. Да и вряд ли Богдан расстроится, что я его не навестила ни разу. Он вообще не из тех, о ком стоит беспокоиться. И терпеть не может, когда с ним сюсюкаются. На крайняк, приду попозже. Когда родители из школы свалят.

Но похоже сегодня совсем не мой день. Потому что я и шага ступить назад не успеваю, как дверь резко раскрывается. С учётом, что я продолжаю держаться за её ручку, меня тоже тянет вперёд, вслед за ней. Прямо в объятия отца.

Что я там думала про страх? Вот теперь реально страшно становится.

Едва понимает, что перед ним именно я, аж в лице меняется. Пока ловит за плечи, смотрит так, словно дыру у меня в черепе этим яростным взглядом просверлить собирается. Сразу насквозь.

— Маргарита, — единственное, что цедит сквозь зубы, пока его пальцы впиваются в меня с такой силой, что наверняка останутся синяки.

Я и сама особым красноречием не отличаюсь:

— Папа, — выдавливаю из себя, терпя боль.

— Ты забыла сказать “Доброе утро”, — слышится от него следом.

— Доброе утро, — повторяю послушно.

— Не мне, — кривится он, отступая от входа вглубь коридора медицинского крыла и разворачивая нас в сторону.

Тогда же замечаю кривую усмешку Владислава Вяземского, стоящего в полушаге от отца.

— Доброе утро, Маргарита, — первым здоровается отец Богдана.

Голос звучит сдержанно и нейтрально. Но я не обманываюсь. Очень уж пристально и внимательно смотрит. А я слишком хорошо помню, что он сказал перед тем, как я “вошла”, то есть дверью “втянулась” сюда.

— Доброе утро, Владислав Владимирович, — увожу взгляд в сторону.

И впервые в жизни радуюсь привычке отца наказывать болью. Сейчас она хорошо отрезвляет и не даёт впасть в панику. Ведь о том, что отец Богдана говорил моему отцу, помню не только я. Он сам тоже прекрасно понимает, что я это слышала. Неспроста, прежде чем покинуть нас, сообщает деланно вежливо:

— Я хотел обсудить с тобой произошедшее вчера. Но сейчас мне нужно к вашему директору. Увидимся после следующего урока, — кивает в качестве прощания.

Я тоже киваю. И мысленно приколачиваю к своей будущей могиле крест. Потому что уже сейчас понимаю, каким будет следующий вопрос от отца. Где я провела эту ночь, раз меня искали и не нашли? А я так и не придумала, что сказать. Может больной притвориться? Надолго не спасёт, но хоть надышусь перед смертью.

Владислав Вяземский уходит, оставляя меня в коридоре медицинского блока наедине с отцом, и чувство опасности принимается вопить во мне с удвоенной силой прямо пропорционально тому, как усиливается нажим мужских пальцев на моём плече.

— Где ты шлялась? — бросает брезгливо родитель, продолжая сверлить меня своим недовольством.

Втягиваю в себя побольше воздуха, прежде чем ответить, как можно спокойней нейтральное:

— Спала.

Его губы кривятся в ухмылке. Не верит.

— Вяземский сказал, в комнате общежития тебя не было.

— Вчера плохо себя чувствовала и выпила снотворного на ночь. Банально не слышала ничего, пока сама не проснулась. Извини.

Первородные! Это моя самая нелепая отмаза из всех, но лучше в моменте не придумалось.

— Извини? — щурится и понижает голос отец. — Твой жених валяется в отключке со вчерашнего вечера после драки с генеральским сыночком, а ты наплевала на всё, и единственное, что внятного ты можешь сказать по этому поводу, лишь жалкое извини? И всё?

Он давит своей волей, силой, уничтожает. Я едва могу стоять на ногах, да и то благодаря ему, его хватке. Он держит, не позволяя рухнуть перед ним на колени и начать молить о пощаде.

— Я… не знала, что он с кем-то подрался и попал сюда, — шепчу едва слышно. — Только утром, перед первым уроком узнала. Прости.

Взгляд отца — и без того недобрый, совсем темнеет. В нём не отражается ничего, кроме желания убивать.

— Не. Знала? — переспрашивает, но вовсе не потому, что нуждается в моём ответе. — Ты. Не. Знала, — звучит уже скорее вердиктом, чем повтором. — Несмотря на всё то, в чём уверяла меня. Ты, мать твою. Не знала. Хотя я предельно ясно обозначил тебе твою задачу. Которую ты поклялась выполнить. И опять не справилась. Так сложно залететь от озабоченного пубертатом сопляка? Ты даже на это не годишься? Если бы ты сделала, как я велел, ничего из этого бы не случилось. У Вяземского бы не было времени устраивать никакие драки, если бы он увлёкся тобой. И теперь, вместо того, чтобы принять всю ответственность за свои промахи, ты стоишь и мнёшься передо мной со своим жалким и никчёмным “извини” и “не знала”? Серьёзно?