Не бойся, никто не узнает

Глава 7

Глава 7

Захар

Медсестра уводит Марго. И сразу становится тихо. Настолько неестественно, что тишина будто звенит. Но это только снаружи. Внутри у меня — крик. Рваный, оглушающий, распирающий грудь изнутри. Жар под кожей разливается, будто яд, создавая давление, от которого хочется рушить стены.

Градский разворачивается ко мне медленно. Выверенно. С тем мерзким спокойствием, что бывает у хищников, загнавших свою жертву. Он похож на зверя, которого лишили права сломать то, что он только что держал в руках. Лицо вытягивается, губы дрожат, глаза — узкие щели, из которых сочится яд.

— Ты, — произносит он, будто плюётся отравой. — Ты, щенок… что себе позволяешь? Кто ты такой, чтобы вмешиваться?

Я даже не моргаю. Просто смотрю. Как у него под кожей ходит мышца на скуле. Как на шее пульсирует вена. Как от него идёт запах крови, полной раздражения — звериный, тяжёлый.

— Тот, кому не всё равно, — отвечаю, не повышая голос.

Он дёргается. Почти незаметно. И, разумеется, не потому что испугался. Потому что не ожидал в ответ не увидеть страха. На долю секунды он теряет опору. Его кулаки сжимаются так, что хрустят суставы. Злость кипит в нём волнами, которые нарастают, нарастают, и… уходят. Не исчезают — нет. Просто смещаются в глубину, в тень. На поверхность всплывает другое: осторожность. Та самая прожжённая осторожность крысы, у которой в углу забрали сыр. Отец Булочки прищуривается:

— Как давно ты здесь вообще? — голос у него становится скользким. — Ты подслушивал, да? Слышал… насколько много ты слышал, Вяземский?

Вот оно.

Настоящее. Не ярость — реальный страх.

Я ломаю его привычную схему.

Отлично.

— Всё, — отвечаю прямо. — И про «не знала». И про «залететь». И про «твоя задача». И про «ты даже на это не годишься», — смотрю ему прямо в глаза. — Каждое. Скотское. Слово.

Градский бледнеет. Очень быстро. Мельком. Но я это вижу. Бледнеет, потому что понимает — я представляю угрозу, куда реальнее, чем маленькая, запуганная Марго, и даже реальнее, чем он мог бы предположить в любом случае. И теперь он выглядит так, будто по пояс провалился под лёд.

— И что теперь? — усмехается он, но смех получается судорожным, нервным, как у того, кто понял, что нож у горла — не его, а мой у его. — Думаешь… сможешь использовать это против меня?

— Нет, — отвечаю. — Я думаю, что ты больной ублюдок, — отбрасываю все жалкие остатки своей фальшивой вежливости, слишком кипит внутри.

Эта фраза врезается в пространство, как удар. Он вскидывает голову. Глаза вспыхивают — пустые, тёмные, злобные. Он делает вдох — короткий, рваный, будто собирается двинуть мне в лицо. Точно так же, как совсем недавно двинул своей дочери. Но я не отступаю. Наоборот, подаюсь вперёд. У него дёргается глаз. Какое-то время министр даже не дышит, пока смотрит на меня. Обдумывает. Явно взвешивает всю степень исходящей от меня угрозы. И правота явно на моей стороне, ведь в итоге он пробует менять тон:

— Послушай, ты слишком молод, чтобы вникать во взрослые решения…

— Взрослые решения? — усмехаюсь, но это скорее оскал. — Заставить свою дочь залететь от моего брата? Мы сейчас про эти взрослые решения?

Он вздрагивает так, будто я ему нож под рёбра втыкаю.

— Ты не понимаешь, щенок! — ярится Градский. — Есть договорённости, политические обязательства, связывающие не только меня, но и…

Не договаривает. Я не позволяю ему.

— Мне. Плевать. На обязательства. На договорённости. На всё, — перебиваю, делаю шаг вперёд. — Если кто-либо ещё хоть раз поднимет руку на неё, без разницы — министр, серый кардинал или дворник. Я переломаю каждый палец, коснувшийся Марго. Один. За. Другим.

Осознаю ли я, что давно переступаю опасную грань? Ещё как.

Но мне реально плевать.

Вот и стоящий напротив это чётко осознаёт. Его дыхание сбивается. Мелко. Едва уловимо. Но я слышу. Слышу, как ломается вся его уверенность.

— А потом расскажу об этом брату. И отцу, — добавляю, — Он закончит всё остальное, на что у меня не хватит времени и сил. У главы нашего рода есть особый талант ставить людей на место. Особенно тех, кто решил сыграть против него. Или против нашей семьи. Становиться дедом в ближайшее время в его планы также не входит.

Градский делает шаг назад.

Министр. Сильный мужчина. Опытный хищник.

Отступает.

Но легче мне не становится. Ни капли. Внутри всё — раскалённый колючий ком. Горечь. Вина. Ярость. Потому что одно теперь железно: я опоздал. Марго терпит это всё давно. А я не знал ничего до сегодняшнего дня. И даже не заметил. Эти мысли режут хуже когтей самого опасного зверя.

Градский ничего больше не говорит. Срывается с места, отворачиваясь, как ужаленный шмелём в зад, бросая напоследок:

— Ты совершил ошибку, мальчик. Большую ошибку.

— Если и совершил, то исправлю, — отзываюсь деланно равнодушно.

Он идёт прочь быстрым шагом. Не оглядывается. Словно боится, что если оглянется, я его добью ещё чем-нибудь. И только когда его шаги исчезают в коридоре, я понимаю: воздух вокруг меня дрожит.