Не бойся, никто не узнает

7.5

— Не шевелись, — велит он не своим голосом.

И я послушно замираю. Облизываю губы в предвкушении. Ловлю на них жадный взгляд Захара и повторяю это своё действо. Внутри меня всё слишком напряжено, вибрирует, я думать ни о чем не могу, кроме как о нём. О том, что мне мало одного поцелуя. Я хочу больше. И мне откровенно плевать уже, чем вызвано это моё состояние. Вчера я была чиста, но тоже хотела. Просто теперь смелее. Чёртов мармелад смёл все преграды, позволив истинному вылезти наружу.

Шеи касаются его пальцы, мягко ведут дорожку вниз, к наглухо застёгнутому вороту, перевязанному галстуком. Ненадолго. Одно ловкое движение, и удавка летит на пол. Вслед за ней — пуговицы. Захар небрежно дёргает ткань, отчего они попросту отрываются. Скачут по мокрому полу в разные стороны. Не вижу — слышу. Потому что отвести взгляд от его лица смерти подобно. В чернильном взоре столько голода светится, куда больше моего. Будто это он под действием какого-нибудь волшебного порошка находится, а не я. Скулы заострились. Так бесящие меня обычно ямочки стали заметнее.

Сверху на нас по-прежнему падают ледяные капли. В основном на него, и уже после рикошетом попадают на меня. Обжигают своими редкими прикосновениями разгорячённую кожу. Отрывисто скатываются вниз. Захар прослеживает их взглядом. А за ним и я.

Белая ткань моей рубашки вся мокрая, не скрывает алого кружева под ней. Я бы постыдилась, будь в своём уме. Но я не в нём. Я сгораю в огне желания к нему. Слишком сильном, чтобы помнить о порядочности. Тяжело дышу в ожидании.

Захар очерчивает линию груди по краю белья, гулко сглатывает. Хватается за рубашку. Сжимает в кулаке её рваные края. Следит за своими действиями пристально, хищно. Зрачки пульсируют в такт его сердцу. Они то затмевают собой тёмную радужку, то сужаются до невидимых размеров. Пальцы на рубашке хрустят в последней попытке удержать контроль. Который исчезает вместе с его болезненным рыком.

Захар срывается. Белая ткань опадает к нашим ногам безобразными лоскутами. Я остаюсь в одном лифе и школьной юбке. Он надсадно дышит, разглядывая меня такую. Откровенную. Пошлую. Полностью в его власти. Жаждующую его до ломоты в костях.

Грудь призывно приподнимается в такт дыханию. Алое кружево подчёркивает полноту полушарий. Наверняка после будет очень стыдно, но сейчас мне всё равно. Я тянусь к застёжке, сама скидывая с себя верхнее прикрытие.

Захар задерживает дыхание, тихо ругается. Ещё через миг я развёрнута к нему спиной. Он наваливается всем весом, вжимая меня в холодный кафель.

— Играть со мной вздумала, да, Булочка? — шепчет хрипло.

Нет. Да. Не знаю. Я просто хочу уже скорее избавиться от этого зуда под кожей. Хочу, чтобы он перестал медлить. Чтобы просто взял меня уже. Без всяких прелюдий. Его тихий выдох в мою шею подобен струе пламени. Обжигает.

Я отвожу голову в сторону, чтобы полнее чувствовать на себе следующий выдох. А получаю взамен нечто куда большее. Поцелуй. Едва осязаемый, но ощущается острее всего прочего. Током пронзает от макушки до пят. В мозгу электрический фейерверк взрывается. Задевает все нервные окончания, расходится по всему телу, делая его ещё более чувствительным к прикосновениям.

— Захар…

Поцелуй сменяется укусом. Из груди рвётся стон. На глазах слёзы скапливаются от удовольствия.

Первородные, проще умереть, чем пережить эту пытку!

— Пожалуйста… — срывается с моих губ хныкающим звуком.

Новый выдох сменяют руки. Отводят в сторону намокшие пряди, чтобы не мешались. Пальцы скользят ниже, едва надавливая, вдоль всего позвоночника, до пояса юбки. Вжикает молния, с меня спадает последнее прикрытие. Стринги не считаются. Тем более что и они не задерживаются на мне долго.

Я уже не дышу, ловлю раскалённый до ожогов воздух ртом, чувствуя, как лёгкие горят от недостатка кислорода. А Захар, будто наказывая меня за плохое поведение, действует по-прежнему неспешно. Одной ладонью он опирается о стену, другой медленно очерчивает изгибы моего тела, задерживаясь на некоторых из них. Оглаживает ягодицы, сжимает их. Так близко к нужному, но избегая этого. Снова и снова. Скользит на живот, поднимается обратно вверх, и я откровенно пищу, когда он обхватывает пальцами грудь. Аккуратно, едва, словно взвешивает её тяжесть в своей руке. После чего довольно выдохнув в шею, отпускает. Переходит на другую. А затем делает то, отчего я громко вскрикиваю. Он сжимает вершину и резко скручивает.

О, первородные!

— Тш-ш, — велит на ухо. — Не шуми. Услышат же. Или ты хочешь, чтобы все узнали, чем мы тут занимаемся?

Абсолютно побоку! Пусть он просто продолжает. Не останавливается. Никогда.

— Ещё!

Больше не прошу. Требую. Бесстыдно выгибаюсь навстречу его прикосновениям. Врезаюсь задницей в его твёрдый пах. И это какой-то отдельный вид кайфа — чувствовать его возбуждение.

Плотная ткань школьных брюк ощущается нежной кожей, как наждачка, и рука сама собой тянется избавиться от них. Захар перехватывает, прижимает её к стене.

— Я же велел не шевелиться, — укоряет.

Да, кажется, было что-то такое.

В мозгах каша. Они вроде есть, но совершенно не работают. Я живу инстинктами. Низ живота скручивает от похоти, перед глазами темнеет периодически. Сердце в грудной клетке бухает тяжело, как огромная кувалда по сваям.