Не буди во мне тварь

Глава 1. Запретное крыло

Меня ссылают сюда за то, что я отказалась бросить раненого.

Звучит как подвиг?

Для трибунала это «нарушение субординации». Для меня — обычный вторник.

Тот бой мы проигрываем, командор орёт «отступать, бросить тяжелых», а у парня из пятого взвода разорваны половина грудной клетки и легкое. Я складываю их обратно невероятно сложным заклинанием всего за три минуты, под обстрелом. Мы оба выживаем.

Но правила есть правила. Героев награждают, а строптивых целителей ссылают в глушь.

«Тихий ручей». Магический лазарет для безнадёжных. Место, где умирают тихо, потому что орать уже нет ни сил, ни необходимости.

Первые три дня я ненавижу каждую пылинку в этом склепе. Меня посылают мыть полы, чистить реторты и делать уколы пациентам, которые всё равно не просыпаются.

Сегодня утром я решаю: либо я отсюда сбегу, либо найду хоть одного больного, которому реально можно помочь. Иначе моя магия засохнет от тоски. Боевая целительница без боя — всё равно что меч без лезвия. Просто красивая железка.

А я, получается — просто красивая девчонка.

Ну, как красивая... На любителя, наверное. Курносый нос в веснушках, глаза цвета болот, огненно-рыжие волосы вьются по плечам и до самой талии. На курсе меня прозвали Единичка. Потому что лезла вперёд, когда не надо, и тощая всегда была, как щепка.

Пока я окунаюсь в прошлое, старшая медсестра, сухая женщина с выражением лица в стиле похоронной процессии, суёт мне ведро и тряпку и бросает:

— Дуй в старое крыло. Протри полы. И не вздумай открывать запертые двери.

— А что там? — спрашиваю нарочито небрежно, хотя внутри уже просыпается азарт.

— Засекречено. Приказ магистра, — отрезает она и уходит, оставляя после себя запах камфары и равнодушия.

Магистр. Главный врач этого морга под названием лазарет. Я видела его один раз — мелькнул в коридоре, закутанный в мантию с капюшоном, будто солнце — его личный враг. Мне показалось, что от него пахнет серой и старыми ожогами. В тот раз я успела заметить только край его лица и багровые шрамы, стягивающие кожу.

Не знаю, что с ним случилось. И, честно говоря, мне плевать. Меня не волнуют страдания начальства. Меня волнует только одно: как отсюда выбраться.

Беру ведро. И иду открывать запретные двери.

Старое крыло оказывается именно тем, что я ожидаю увидеть: заброшенная пристройка, где время остановилось лет двадцать назад. Штукатурка сыплется с потолка, как перхоть великана. В воздухе висит пыль — густая, золотистая в косых лучах из грязных окон.

Мои шаги гулко отдаются в пустоте, где давно умерли голоса.

Прислушиваюсь — только моё дыхание и редкое потрескивание старых половиц под ногами. Пахнет мышами, плесенью и чем-то сладковато-противным — то ли старыми медикаментами, то ли разложением. Мой нос целительницы различает сотни запахов, но этот — чужой, не больничный. Он напоминает мёд, оставленный в склепе лет на двести.

Полы здесь никто не мыл, кажется, со дня основания.

Я пинком отшвыриваю ведро к стене — чёрт с ним. Скажу, что драила до блеска, но всё снова запачкалось. Здесь всё равно никого не бывает.

Иду по коридору, заглядывая в палаты.

Пусто. Пусто. Пусто. Кровати голые, матрасы выпотрошены — из дыр торчит пожелтевшая вата, похожая на внутренности умерших зверей.

На следующей двери висит табличка с номером семь и амбарный замок, покрытый рыжей ржавчиной. Он хрустит под пальцами, как старый сухарь. Прикладываю небольшое усилие магией — и дужка разжимается со стоном.

Дверь открывается с протяжным скрипом, будто её никогда не трогали человеческие руки.

Внутри темно.

Щёлкаю пальцами — на ладошке появляется диагностический огонёк. Слабый голубоватый свет скользит по стенам, выхватывая из темноты… чьё-то тело.

Оно лежит на кровати — единственной целой в этой палате. Белая простыня натянута до подбородка, руки поверх одеяла, длинные пальцы сложены словно для молитвы. Сразу понимаю — мужчина.

Делаю шаг ближе. Огонёк поднимается выше, освещает лицо.

И я забываю, как дышать.

Это самое красивое лицо, которое я когда-либо видела.

Идеальные скулы — резкие, точно высеченные из мрамора. Чёткая линия челюсти. Тёмные, длинные ресницы — они отбрасывают тени на бледные щёки, будто кружево. Губы — чуть приоткрытые, словно он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал.

Такие лица рисуют на старых фресках и называют богами. Я никогда не верила в красоту — не моё поле, не мои пациенты. Но сейчас мой внутренний циник идёт на перекур.

На секунду представляю, какие у него глаза. Небесно-голубые? Зелёные, как лес после дождя? Или может — тёмные, как омут, в который хочется падать и падать?

Трясу головой.

Ты целитель, Эвия! А не влюблённая девица из дешёвых романов!

Опускаюсь на колени рядом с кроватью — половица жалобно скрипит под моим весом. Беру его за запястье — проверить пульс. Кожа тёплая. Живая. Слишком живая для человека, который выглядит так, будто провёл здесь годы.