Не царское это дело

Глава первая

Кто мог бы его здесь потерять?

Кошелек из кожи усталого дерматина, какие я помнила с детства. У моей матери был такой, у бабушки, у кого только не было кошелька, набитого стертой мелочью.

Откуда он взялся, подумала я, наклоняясь и подбирая кошелек, и, кроме меня, никто его не заметил. Я нажала на тугой замочек, заглянула внутрь, перевернула, потрясла. Ни монетки, ни записки, лишь магия времени перенесла меня лет на сорок назад.

Мигающая лампа на потолке, сквозняк из щелей в окнах, две смены, заснеженный город, громыхающий обледеневший трамвай, белые фонари, безликий район стылых брежневских новостроек.

Красные галстуки, линейки, ненавистная школьная форма, охрипшие от крика учителя, двоечники, которых постоянно сажали за парты к отличникам, и спрашивали потом, кстати, с них.

Гулкие универмаги, обвешанные золотом продавщицы, мороженое за семь копеек, горячий багет, мандариновый Новый год.

Ручьи во дворах, запоздалый нежно-зеленый май, демонстрации, снова линейки, поделки мамам своими руками, хиленькие мимозы, «Арлекино» и «Феличита», соседка, играющая целый день на пианино.

«Дождик», цветы из поролона, «классики» на асфальте, четыре канала и фильмы, которые нельзя было пропустить.

Я сквозь туман ностальгии взглянула на стойку, где бармен сбивался с ног, но решила, что для кого-то кошелек дорог как память, и лучше отдать его на ресепшн.

И все-таки, кто мог бы его здесь потерять?

Крошечные отели называются «лоджи», постояльцы богаты до неприличия, английский у персонала желает лучшего. До половины неба поднимается стена белых гор. Туда идут смельчаки — или безумцы, и остаются в плену навечно.

Я не хочу хлестать судьбу, ко мне благосклонную, по щекам. Улыбайтесь, господа! Жизнь того стоит, даже когда ливень ломает планы и размытые восьмитысячники за окном кажутся пластиковой подделкой. Мир полон гармонии, даже когда за грохотом сингла очередной королевы чартов не разобрать живых голосов. Жизнь удивительна, несмотря на ведро, которое поставили в ресторане, потому что протекла крыша. Главное, чтобы эта самая крыша текла не у вас, господа.

Я выбила пальцами дробь по столу, сверкнуло кольцо — память о браке, и носила я его не оттого, что любила своего бывшего мужа, а потому что оно сразу давало понять, кто я.

Кошелек напомнил мне больше, чем я бы хотела.

— Нелепость ты такая! Одиннадцать лет, и все безрукая! — как наяву услышала я притворно-строгий голос матери, и сразу она переключилась на мою младшую сестру: — А ты неряха! Кто вас замуж возьмет?

«Замуж» было словом сакральным, мы росли изумительными хозяйками и наслаждались тем, что нам сызмальства доверяли и уборку, и штопку, и даже плиту. Мы создавали вокруг себя настоящую взрослую жизнь, меняли реальность простыми действиями. «Хорошая хозяйка из ничего сделает целых три блюда!» — уверяла мать и оказывалась права, а когда у меня из пяти картофелин выходили драники, салат и суп, мне казалось, что я не меньше чем фея.

Я мечтала не о замужестве как о некой цели, а о собственном доме и огромной дружной семье, и чтобы не меньше пяти детей, а еще — о жаркой, загадочной кухне кафе или ресторана так, как другие девочки грезят о закулисье. Я священнодействовала у плиты, в восторге заранее от того, как будут рады родители и сестра, и воображала, что вот сейчас я приоткрою дверь и украдкой выгляну в зал, где надушенная знаменитость с нетерпением ждет заказ.

Стоит ли говорить, что рестораны я видела только в кино? Наша семья была гордой и дружной, но бедной. Мать — нянечка в детском саду, отец — водитель автобуса. Он, конечно, вовсе не водителем должен был быть.

Мать однажды не вернулась домой — говорили, пошла через реку от остановки, лед еще не устоялся. Перепуганный вдовством отец сбросил сироток на бабушку и сбежал к женщине поспокойней и помоложе, а я намотала себе на ус тщету социальных стереотипов.

Нашего отца, своего единственного сына, женившегося когда-то на «залетевшей лимитчице», бабушка не поминала ни добрым словом, ни плохим. Он существовал, платил алименты, а из «приблудышей» прямая, как палка, бабушка усердно лепила «интеллигентных людей». Делала она это самозабвенно, превращая нашу жизнь в накрахмаленный ад. Мне доставалось особо — это я своим появлением на свет вынудила будущего маэстро бросить консерваторию, как я могла.

Бабушкина квартира была уставлена священными вазочками, сервизами, статуэтками, под которыми красовались кружевные салфеточки. Мы задыхались от ковров, царапали щеки о негнущиеся наволочки. Супы, закрутки, пельмени, шитье и штопка сменились на подобающую девочкам из приличной семьи музыкалку. Завтрак, обед и ужин превратились чванливые ритуалы, три раза в год мы перемывали весь фаянс и фарфор, и я возненавидела праздники и каникулы. В комиссионных магазинах «выбрасывали» никому не нужную хрустальную муть, и затемно мы втроем вставали в конец длинной очереди. Ни криков, ни ругани, одни надменные лица, но в давке за тощенькими цыплятами в универмаге было больше жизни, чем в замерших дамах в тяжелых каракулевых шубах.

— Это все вам останется! — благоговейно шипела бабушка, выставляя, не дыша, очередную бесполезную статуэтку. В серванте давно не хватало места. — Это ваше приданое! Мать у вас деревенщина, что с нее взять! Вся кровь по отцу, из вас выйдет путное.