Не для печати (1-3 части)

Глава 3. Колодец, которого никто не чинит

ОХОТНИЧИЙ КОДЕКС

Сводка №3. КИКИМОРА БОЛОТНАЯ (раздел: точки исчезновения, подгруппа "утопленные узлы")

Колодец не пьёт воду. Колодец смотрит вверх.

Старые колодцы — излюбленные узлы присутствия болотной кикиморы. Особенно — брошенные, забытые, затянутые илом. Верёвки в таких колодцах могут быть обуглены, дерево — тёплым на ощупь.

Вода там — мутная, будто живая, от неё не отражается лицо. Глядящий внутрь может услышать шёпот — особенно дети. Иногда появляется Старая Женщина — у воды, среди тростника. Взрослым она не видна.

Признак ложного колодца: отсутствие отражения у дневного света, тишина вблизи, даже в ветреную погоду.

Оповещение: если ребёнок говорит, что видел «бабушку» у колодца — контакт уже состоялся.

Стратегия: не подходить без соли, верёвку не трогать. Не пить воду. Не смотреть долго.

***

С утра воздух стал другим.

Он не изменился — затянулся. Как бинт на ране, которую решили не вскрывать, но которая всё равно болит. Как вода в кувшине, простоявшем на подоконнике несколько дней: чистая с виду, но тянет плесенью, если вдохнуть ближе. И небо — не мрачное, не серое, а бледное, будто устало быть фоном для вещей, которые всё равно не проясняются.

Деревня проснулась, но не вышла. Ни одного окна открытого, ни тряпки на верёвке, ни шума дров — как будто воздух здесь не предназначен для обмена. И они шли — втроём, тихо, не переговариваясь, по узкой дороге, которая раньше была центральной, а теперь просто — между домами. Там, где раньше, по слухам, ставили ёлку. Или собирались на первомай.

И в самом сердце, словно заноза под ногтем — он.

Колодец.

Он не выглядел пугающим. Наоборот — старый, закопчённый, с прогнувшимся верхом, затянутый тростником. Как будто давно не нужен. Как будто природа решила — не напоминать. Но именно это и было тревожным: то, что его не чинят, не засыпают, не трогают. Просто… терпят. Обходят. Молча.

Подходить было неприятно. Почва под ногами пружинила. То ли вода снизу, то ли слишком много пропиталось. Тростник шевелился сам по себе — не от ветра, которого не было, а от воспоминаний, которые остались в земле.

Григорий шёл первым. Остановился. Снял кепку. Потёр затылок. Потом снова надел, точно так же. Он смотрел в колодец не как в источник — как в упрёк. Потому что знал — это место что-то знает. Не видело. Знает.

— Не глубокий, — сказал он. — Илом тянет. Верёвка сгорела. Ведра нет.

Он наклонился. Вода внутри была мутная, но почти ровная. Поверхность — как кожа у спящего, когда не уверен, спит ли он. Только плёнка — тонкая, и в ней виднелся узор дыхания. Как будто кто-то под ней — ещё здесь.

Лидия доставала камеру. Фиксировала всё — ракурс, просвет, траву. Но взгляд её не держался ни на чём. Он скользил. Потому что здесь не было фокуса. Всё расплывалось — не на плёнке, а в сознании. Как будто всё было на месте, но не в своём времени.

«Тут было движение, — подумала она. — И всё стало неподвижным. Но не потому что ушло — а потому что ждёт другого ритма».

Александр стоял немного поодаль. Не подходил. Смотрел в сторону. Не на сам колодец — на тростник. Он стоял, как стоит ребёнок, которому нельзя подойти ближе, но который уже всё понял.

— Тяжело в ушах, — сказал он негромко. — Как в поезде, когда засыпаешь. И кажется — что тебя кто-то зовёт. Но это не зов. Это память зовёт тебя.

Григорий обернулся. Улыбнулся углом губ. Улыбка вышла неуклюжей, как запутавшийся костыль.

— Не накручивай, — сказал он. — Просто старое место. Тут всё старое. И грязное.

Александр кивнул. Но не спорил. Просто продолжал смотреть в тростник.

А тростник — шевелился. Тихо. Почти в такт дыханию. Как если бы всё пространство было грудной клеткой, в которой кто-то спал — и просыпался.

Александр сделал шаг в сторону от тростника — не отступил, нет. Он пошёл туда, где, как ему казалось, что-то дышало. Не звал, не махал рукой, не притворялся ребёнком в беде — просто было. И ему не нужно было объяснять, откуда он это знает.

Он присел. Наклонился. Долго смотрел в воду. А потом сказал:

— Мама… она там. У колодца. Смотрит. Но не поднимается.

Лидия, по инерции делая ещё один снимок, щёлкнула затвором и лишь после этого подняла глаза.

— Кто?

— Та, которая мокрая, — спокойно ответил он. — С ней нельзя говорить громко. Она… она пузыри делает ртом. Она дышит водой.

Он говорил это не шёпотом, но тише, чем обычно. Как если бы рядом стояла чья-то старенькая кровать, и нельзя было тревожить спящего в ней. Лидия повернулась медленно, глядя туда, куда указывал сын — но там не было никого. Только дрожащая кромка воды, отражающая серое небо и тростник, который колыхался без причины.

Она подняла камеру. Щёлк. Проверила плёнку.

Ничего.

Но Александр не отводил взгляда. Он видел её — сухо, точно, без истерики. Она сидела у самой воды. Не над ней, не у края — внутри, на корточках, как деревенские женщины полощут бельё в тазах. Руки у неё были тонкие. Изломанные. Не от возраста — от влаги. Кожа как пергамент, из которого выварили соль. Волосы — тёмные, слипающиеся, не от жира, а от сырости. Она не смотрела на него. Но знала, что он смотрит.

— Она не любит, когда громко, — повторил Александр. — Её это разрывает. У неё уши внутри воды. А рот — уже не нужен.

Лидия медленно опустила фотоаппарат. Посмотрела на сына. Лицо его было спокойным. Не мечтательным, не взволнованным. Концентрация взрослого, который видел что-то и теперь пытается это донести, не испугать.