Не его уровень

Глава 1

На несколько секунд я исчезла.

Осталась только кожа. Жар под ребрами. Влажная прядь волос, прилипшая к щеке. Пульс между ног, такой сильный, будто там билось отдельное сердце. Воздух входил в легкие рвано, через приоткрытый рот, и я никак не могла вспомнить, что обычно в такие моменты нужно быть красивой.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, пока комната медленно возвращалась на место.

Золотистый свет у изголовья. Шелковая простыня липла к спине. Мягкая боль в пальцах от того, как сильно я сжала ткань. Внизу живота еще расходились теплые волны, ленивые и тяжелые, как после слишком сладкого вина.

Редко получалось по-настоящему.

Тело можно было научить почти всему: двигаться нежнее, дышать глубже, смотреть мягче, улыбаться так, будто ты не продаешь желание, а даришь его лично. Но удовольствие оставалось упрямым. Оно не приходило по расписанию, не подчинялось свету, музыке и просьбам быть “еще чуть-чуть нежнее, Мия”.

Я моргнула, повернула голову и увидела, как по экрану летят сообщения.

«Бля, это было по-настоящему».

«Мия, я на тебе женюсь».

«Еще. Пожалуйста, еще».

«Сколько?»

«Ты просто нереальная».

Камера горела маленькой красной точкой.

Вот тогда я вспомнила, где нахожусь.

Я медленно улыбнулась в объектив. Сначала дала им пару секунд тишины, чтобы каждый из них успел решить, что видел что-то настоящее. Мужчины обожали верить, что именно в их присутствии женщина теряет контроль.

— На сегодня все, мальчики, — сказала я хрипловато и провела пальцами по ключице, туда, где кожа еще была горячей. — Хорошие девочки тоже должны отдыхать.

Чат взорвался.

Донаты посыпались один за другим, будто они боялись, что я правда исчезну. Кто-то просил остаться. Кто-то писал мое имя капсом. Кто-то предлагал сумму, за которую я могла бы еще десять минут делать вид, что его желание имеет ко мне отношение.

Я потянулась к ноутбуку и завершила трансляцию.

Экран погас.

И вместе с ним исчезла Мия.

Комната сразу стала тихой. Спальня снова превратилась просто в спальню. Дорогую, идеально выставленную под кадр, но пустую. Кремовые стены, низкая кровать, огромное зеркало с теплой подсветкой, тяжелые шторы цвета шампанского. Все было выбрано так, чтобы в объективе казаться мягким, богатым и немного неприличным.

Даже я.

Я села, подтянула к груди простыню и посмотрела на свои колени. На коже еще оставались розовые следы от света и движения. На запястье отпечаталась тонкая цепочка браслета. Губы липли от блеска, волосы падали на плечи растрепанными волнами, но теперь это уже никому не продавалось.

Мама всегда говорила мне, что я должна быть сильной.

И она была самой сильной женщиной из всех, кого я знала. Она сбежала от моего отца, когда мне было три, увезла меня через океан и начала все с нуля. Почти без английского, без семьи, без денег, которые можно было назвать настоящими деньгами.

Через несколько лет у нее был свой риэлторский бизнес, белый внедорожник, клиенты с домами у океана и привычка говорить по телефону так, будто весь мир обязан был подстроиться под ее график.

Она пахла кофе, дорогим кремом для рук и свободой. Мы вместе смотрели кино по вечерам, ездили за мороженым, мерили платья в огромных торговых центрах.

Я думала, так будет всегда.

Потом ей позвонили из офиса. Она села за руль. Дорога была мокрой, грузовик слишком тяжелым, а жизнь, как оказалось, не обязана предупреждать заранее.

Мне было двенадцать.

Бизнес оказался не таким крепким, как мамина уверенность. Кредиты, долги, партнерские обязательства, страховка, которая закрывала не все. Дом продали быстро. Машину тоже. Украшения исчезли в чужих ладонях, пока я еще пыталась запомнить, какие из них мама обещала однажды отдать мне.

От мамы осталась коробка фотографий, несколько платьев в чехлах и привычка делать вид, что я справляюсь.

Первая приемная семья была нормальной, но от этого почему-то не становилось легче.

Никто не бил меня, не морил голодом, не запирал в комнате. Мне покупали куртки, водили к стоматологу, спрашивали, хочу ли я хлопья или тосты. Просто я больше не была чьей-то дочерью. Я была девочкой, которой выделили место.

Потом была другая семья. Потом третья. Новая школа, новая кухня, новая женщина, которая старалась быть доброй и не понимала, почему я не ем овсянку с корицей. Мама варила такую по воскресеньям. Я ни разу не объяснила.

Я быстро поняла: сиротам нельзя быть слишком требовательными. Я говорила спасибо так часто, что к шестнадцати почти поверила: хотеть большего стыдно.

Сейчас у меня было больше. Только стыд почему-то никуда не делся.

Квартира с панорамными окнами. Ванная из черного камня. Гардеробная, где одно платье стоило дороже всей мебели в комнате, которую мне однажды выделили “на время”. Шелковое белье. Хороший кофе. Деньги на счетах. Мужчины, которые называли меня богиней, хотя еще десять минут назад не знали моего настоящего имени.

По паспорту я Мария Соколова.

Дочь русской эмигрантки. Сирота. Девочка, которая в двенадцать лет научилась складывать жизнь в мусорные пакеты и не привязываться к чужим комнатам.

Мария никому не была нужна.

А Мию сейчас хотят все.

Я взяла телефон, увидела сотни новых сообщений и бросила обратно. Потом все равно поднялась, накинула шелковый халат и пошла на кухню.

Черный кофе был моей самой честной привычкой. Без молока, сиропов и красивой пенки для сторис. Просто горечь в огромной чашке.

Пока машина шипела и наполняла кухню запахом, я стояла босиком на холодном полу и смотрела в темное окно. В отражении была девушка с мягкими волнистыми волосами, полными губами и телом, на которое мужчины тратили деньги охотнее, чем на психотерапию. Она выглядела так, будто контролирует все.

Я знала, как убедительно может выглядеть ложь.