Не его жена

1 глава

«Бал — это та же битва. Только сражаешься в шелках, а раны невидимы.»

Бальный зал сиял, как драгоценность, огранённая морозными окнами. Сотни свечей отражались в паркете, в золочёных рамах зеркал, в пустых глазах светской толпы. Елена Преображенская стояла у колонны, стараясь дышать ровно и не думать о том, что корсет сжимает её ребра.

Воздух был густ от запаха пудры, духов и воска. Скрипки выводили изящную, тоскливую мелодию, но для Елены это был похоронный марш. Она ловила на себе взгляды — жалостливые, любопытные, циничные.

«Смотрите, последняя дочь разорившегося князя Преображенского. Выставлена на торги.»

— Елена, выпрямись, — тихий, жёсткий голос отца прозвучал у неё за спиной. — Он уже здесь.

Она не обернулась, лишь пальцы в перчатках сжали складки платья. Речь шла о графе Кирилле Владимировиче Орлове. Её женихе и приговоре.

Когда он появился в дверях, толпа перед ним расступилась. Он был стар. Ему было около шестидесяти. Высокий, прямой, с тростью в руке. Его морщинистое лицо ничего не выражало, кроме высокомерия. Карие глаза медленно скользили по залу, пока не остановились на ней.

Елена почувствовала, как лёд заполняет душу. Граф подошёл.

— Князь. Елена, — его голос был низким, ровным. Он взял её руку и наклонился над ней. Его губы лишь формально коснулись перчаток. Дыхания она не почувствовала, будто перед ней был не человек, а портрет.

— Граф, — собственный голос показался ей тонким, чуждым, как трещинка на фарфоре.

Взгляд Орлова заскользил по прическе Елены, платью, остановился на лице, но не встретился с глазами. Он оценивал товар. Качество отделки. Отсутствие видимых изъянов.

Елена вспомнила, как в детстве отец привёз ей из Парижа изящную фарфоровую куклу. У неё были стеклянные глаза и идеальная улыбка. Елена тогда спросила: «А она меня любит?» Отец рассмеялся: «Кукла не может любить. Она может только украшать полку».

Теперь она чувствовала себя той куклой.

— Брачный контракт подписан, — обратился Орлов к её отцу. — Мои люди уладят все дела. Вам останется лишь подписать расписку.

Соколиное. Его родовое гнездо. Говорили, оно стояло в глухом лесу, где метели заметали дороги по месяцу. Её новая полка.

— Елена будет счастлива, я уверен, — поспешно сказал отец. В его голосе прозвучала фальшивая нота, которую слышали все, кроме него самого.

Орлов медленно перевёл на него взгляд.

— Счастье — понятие растяжимое. Она будет под моей защитой. Этого достаточно.

В этом было больше правды, чем во всех сладких речах, которые она слышала от отца последние недели. Не будет любви. Не будет нежности. Будет защита.

Граф предложил ей руку.

— Пройдемся. Покажемся.

Елена вложила кончики пальцев в его огромную ладонь. Они сделали круг по залу, а ей казалось, что она идет по краю пропасти. Шепотки замирали, когда они приближались, и снова оживали за спиной. Она видела сжатые от жалости губы подруг матери и циничные усмешки молодых повес.

«Он купил её, как лошадь на ярмарке», — прошептал кто-то слишком громко позади неё.

Орлов не дрогнул. Он не слышал. Или ему было всё равно.

— Мы уезжаем в имение через три дня, — сообщил он ей, глядя перед собой. — Климат там суровый. Одевайтесь соответствующе. Развлечений мало. Надеюсь, вы любите читать.

Это было первое, что он сказал ей, обращаясь непосредственно к ней.

— … люблю, — выдавила она.

— В библиотеке у меня собрано достаточно книг. Вы сможете ими пользоваться. В установленные часы.

Клетка. Даже книги должны были быть дозированы.

Они завершили круг и остановились. Он отпустил её руку.

— До венчания. Не простудитесь.

Граф повернулся и ушёл, так же неспешно, как и появился. Его тень скрылась в дверном проеме.

Елена осталась стоять одна посреди сияющего зала. Она подняла подбородок, заставляя себя дышать ровно.

Музыка наконец смолкла, возвещая о конце танца. И будто по этому сигналу к ней хлынул поток незнакомых дам с дежурными улыбками и молодых людей. Каждый хотел взглянуть поближе на ту, что досталась старому Орлову.

— Милая княжна, какие у вас прелестные волосы, — сипло прошептала пожилая дама в лиловом.

Она отвечала что-то, кивала, чувствуя, как маска учтивости прирастает к лицу, а её мысли были далеко — в мрачном имении, «Соколином гнезде». Она представляла себе высокие, тёмные комнаты, запертые двери и тишину, нарушаемую лишь скрипом полов под тяжелыми шагами графа.

Толпа расступилась, и Елена заметила, как к ней направляется тучная тётка, опекунша юной наследницы, чьё состояние было единственной причиной, по которой её еще не выдали замуж.

— Дорогая моя, — её голос зазвенел фальшивой нежностью. — Поздравляю вас с такой блестящей партией! Граф — человек строгих правил, конечно. Но какая стабильность! Какая надежная опора в наши неспокойные времена.

— Благодарю вас, — отвечала Елена, глядя куда-то в район жемчужного ожерелья дамы. — Я чувствую всю ответственность своего нового положения.

Это была правильная, вышколенная фраза. Тётка удовлетворенно кивнула, и поплыла дальше, оставив после себя шлейф тяжелых духов.

Елена позволила себе отойти к высокому арочному окну, будто желая полюбоваться видом. За стеклом, в обрамлении позолоты, кружился снег. Снег, что скоро занесёт её в другом, чужом месте. Тяжёлые хлопья с размаху бились о стекло, чтобы на мгновение задержаться причудливым узором и растаять, оставив влажный след. Шум бального зала отступил, превратившись в глухой гул.

Под веками стояли слезы, но она не позволяла им пролиться. Внутри всё бунтовало и рвалось на свободу. А снаружи: идеальная поза, прямая спина, опущенные ресницы.

Она заставила себя открыть глаза и смотреть. Петербург тонул в белой пелене, фонари на набережной превратились в расплывчатые жёлтые пятна. Куда-то в эту белизну, в этот холод, ей и предстояло отправиться. Она вдруг с предельной ясностью осознала: все кончено. Кончена её прежняя жизнь, пусть и небогатая, но своя. Кончена девичья свобода. Начиналось нечто новое, пугающее и безрадостное. И единственное, что оставалось в её власти — это решить, какой она войдет в эту новую жизнь. Сломленной и покорной? Или иначе?