( Не ) главная героиня

10.6

В его словах был резон, но как же трудно смириться с происходящим. Принять собственный проигрыш. Принять то, что неспособна ничего изменить. Что только автору решать мою судьбу. Я не имела права больше на ошибку. Пусть я не могу вернуть Пьера, но позволить забрать у меня еще и Талисиена не могу.

— Хорошо, — покладисто согласилась я, — не стану больше менять сюжет и буду послушно делать то, что хочет от меня автор. Только скажи, как вернуть Талисиена?

— Откуда мне знать?! Ты хотела изменить своего персонажа? Вот и потеряла Пьера, а после мага…

Всхлипнула. Вот просто всхлипнула, позволяя слезам начать свой путь. Не хотела больше сдерживать рвущиеся наружу эмоции, а библиотекарь лишь усилил то, что грызло изнутри.

— Сэл…

Плечи затряслись под натиском эмоций, пока в какой-то момент я не взвыла в голос. Громко. Отчаянно. Гвиль подскочил, оказался рядом, попытался неумело погладить, но это лишь прибавило слез и начинающуюся истерику. 

И совершенно не вовремя послышался знакомый звон колокольчиков. Его услышал и гоблин.

— О, твоя сцена начинается! — искренне обрадовался Гвиль, видимо, просто не зная, что со мной делать. — Постарайся быть примерной героиней!

Всего лишь миг — и вот я уже стою с графом Айзеком на балконе. Перед нами вид любимого сада господина, густой лес вдалеке и ночное звездное небо. Впрочем, самое ужасное не это, а то, что моя рука покоится в его холодной ладони.

И слезы мигом высохли. Попыталась забрать руку, но не смогла и пошевелиться. Вот же! Не быстрая ли перемена в наших отношениях? Между тем автор считал иначе, вынуждая меня посмотреть в колдовские алые глаза вампира.

Безусловно, он красив. Черные шелковые волосы. Идеальные черты лица, матовая кожа. Длинные ресницы, словно крылья черной бабочки. Прямо траурница!

Теперь я это поняла. Его красота — убивающая смерть. Без души, сострадания и любви.

Но к чему же эта сцена? Почему сейчас? Писательница считает, что наши гляделки на балконе — ох-х, как романтично?

— Ты ужасна, Сэл, — неожиданно выдал Айзек, вгоняя меня в еще больший ступор.

Да так, что весь навеянный автором антураж романтики тотчас испарился. Зато я наконец заговорила и в полном недоумении выдала ошеломлённое: «Что?!»

Вампир лишь загадочно улыбнулся.

— Нельзя быть столь безупречной, Селеста!

Начинается.

— Я обидел тебя неспроста, — решил добить меня граф, — ты слишком хороша для такого как я, девочка. Слишком добрая, правильная, безупречная… — тихий стон… причем не только вампира, а и мой.

Интересно, мне долго придется это терпеть?

— Мне больно оттого как я с тобой поступал, желая оттолкнуть, сделать все, чтобы разлюбила…

Как оказалось долго, потому что Елена Смирнова, кажется, расписалась не на шутку!

— Ты мне так напоминаешь мать… Мою.

«Нет, демон, чужую!» — мысленно вспылила я, не в силах озвучить то, что крутилось на языке.

Сейчас все в руках ненасытной писательницы.

— Знаешь, — почти болезненное рычание сквозь стиснутые зубы, — она всегда была такой светлой, доброй, ласковой, но не со мной. В моем мире так мало света, Селеста!

Нет, конечно, какой-то месяц назад, я бы и растаяла от такого «сердечного» откровения, но сейчас не проняло. Вот ни капли. Слишком хорошо знала графа. Да и уверена, что вампира просто задел мой уход. Как это так, чтобы любимая игрушка покинула своего хозяина.

— Пойми, у нас, вампиров, не принято сострадать, жалость — худшее из оскорблений, забота о слабом — просто смех. В моем мире существует лишь тьма, похоть и сила. И ничего более. Нет тепла.

Угу, скажи это своему брату, который отчего-то не пустился во все грехи.

— И лишь ты освещала стены этого мрачного места!

Все еще терпимо. Точнее было терпимо. Автор вдруг зачем-то решил дать мне речь. И не только. Против воли толкнул к графу, чтобы я прижалась к стальному телу и влюбленно прошептала, как последняя дура:

— О, граф Айзек, я всегда готова быть вашим светом и освещать тернистый мрачный путь!

В свете луны вампир сам засиял, будто ребенок, которому пообещали конфетку. И «конфетка» не заставила себя долго ждать.