Не говори мне прощай

Глава 1. Утро как вчера

Первый признак того, что что-то не так, — это запах.

Алина открыла глаза и поняла, что пахнет не ее домом. Там всегда пахло корицей и старыми книгами. Здесь — дорогим мужским одеколоном, мятной зубной пастой и чем-то чужим, почти осязаемым. Чужим телом.

Она лежала на спине, укрытая толстым одеялом, и боялась пошевелиться. Голова раскалывалась так, будто внутри поселился маленький отбойный молоток. Серый свет сочился сквозь плотные шторы, освещая спальню, которой Алина никогда раньше не видела.

Бежевые стены. Дорогая мебель из темного дерева. На тумбочке — хрустальный стакан с водой и пузырек таблеток. И фотография в серебряной рамке: она, Алина, смеющаяся, в белом платье, и мужчина, который прижимает ее к себе.

Она не узнала собственного счастья на этом снимке.

— Ты проснулась, — сказал голос за спиной. Низкий, хрипловатый со сна.

Алина резко обернулась — и замерла.

На подушке, в полуметре от нее, лежал он. Тот самый мужчина с фотографии. Только сейчас он не улыбался. Его глаза — удивительно спокойные, почти прозрачно-серые — смотрели на нее с такой настороженностью, будто она могла взорваться в любую секунду.

— Вы кто? — выдохнула Алина и отползла к краю кровати.

Мужчина медленно сел. Свет упал на его плечи, голые, мускулистые, с тонким шрамом на ключице. Он не торопился. Словно ждал этого вопроса.

— Меня зовут Саша, — сказал он тихо. — Я твой муж.

— Нет.

Слово вылетело само, раньше, чем Алина успела подумать. Но она чувствовала всем телом: это неправда. У нее не было мужа. У нее вообще никого не было. Она жила одна в маленькой квартире на окраине, работала в больнице, спасала чужие жизни и никому не позволяла приближаться настолько, чтобы делить с ней постель.

— Нет, — повторила она тверже. — Вы ошиблись. Я не замужем.

Саша опустил глаза. В его лице промелькнуло что-то быстрое, острое — боль? усталость? — но он справился с собой за секунду.

— Которое сегодня число? — спросил он вместо объяснений.

— Четырнадцатое мая, — ответила Алина, чувствуя, как внутри нарастает холод. — Две тысячи двадцать третий год.

— Алина, сейчас октябрь. И уже двадцать четвертый. Ты потеряла почти пять месяцев.

Она хотела засмеяться. Рассмеяться в лицо этому красивому, чужому мужчине, который устроился в ее постели и несет околесицу. Но не смогла. Потому что взгляд его был слишком серьезным. Потому что она вдруг заметила: ее руки — они стали тоньше. И на запястье — тонкий белый шрам, которого раньше не было.

— Где мои вещи? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой телефон. Я позвоню в полицию.

— Твой телефон в ящике. — Саша кивнул на тумбочку. — Но сначала прочитай это.

Он протянул ей толстую тетрадь в кожаном переплете. Алина узнала ее. Это был ее дневник. Тот самый, куда она записывала сложные случаи из практики и иногда — редкие, пугливые стихи по ночам.

Она открыла первую страницу.

И замерла.

Почерк был ее. Но слова… эти слова она не писала. Не могла писать. Слишком яростные, слишком черные, выдавленные с такой силой, что ручка процарапала бумагу.

«Саша В. — ВРАГ. Не верь ни слову. Он тебя предал. Он хочет, чтобы ты думала, что ты больна. Ты не больна. Это он украл твою жизнь. У тебя есть 48 часов, потом — темнота. Прочитай это снова. И запомни: не смей ему верить.»

Сорок восьмая строка. Крупно. Три восклицательных знака.

Алина подняла глаза на мужчину, который называл себя ее мужем. Он стоял на коленях посреди кровати, замерший и очень бледный. И в его взгляде, в этом странном спокойном взгляде, она вдруг прочитала то, что он не хотел показывать.

Он знал, что в дневнике написано. И ждал.

— Объясните, — сказала Алина ледяным тоном хирурга, который привык резать по живому. — Объясните сейчас же. Или я разобью эту вазу о вашу голову и выбегу.

Саша молчал три удара сердца. Потом спросил:

— Ты помнишь свою последнюю операцию? Какую-нибудь. Любую.

Алина открыла рот — и закрыла. Потому что не помнила. Она была хирургом. Блестящим хирургом. Кардиоторакальным. Но в голове — пустота. Ни одного скальпеля. Ни одного разреза. Только белая пелена.

— Не помню, — прошептала она.

— Это нормально, — сказал Саша. — У тебя редкое неврологическое расстройство. Антероградная амнезия с ретроградным компонентом. Ты не запоминаешь новые события больше чем на 48 часов. И часть старых воспоминаний тоже стерлась. Мы с тобой женаты уже два года. Ты любишь кофе с соленой карамелью. Ты боишься грозы. И каждое утро ты просыпаешься и не знаешь, кто я.

Алина сжала дневник так, что побелели костяшки.

— Если мы женаты, — медленно сказала она, — почему я написала, что ты враг? Почему я должна тебе не верить?

Саша отвел взгляд. И в этот момент — только на секунду, но Алина была слишком хорошим диагностом, чтобы не заметить, — его лицо дрогнуло. Стало старым. Разбитым.

— Потому что, — сказал он очень тихо, — в прошлый раз, когда ты мне поверила, ты пыталась выброситься из окна.

Он кивнул на ее запястье, на белый шрам.

— Хочешь завтрак? Я сделаю омлет. Ты всегда просишь омлет, когда просыпаешься в хорошем настроении.

Алина смотрела на него, на этого чужого мужчину, который знал, какой омлет она любит, хотя она сама не помнила вкуса еды. Она смотрела на свои руки — руки хирурга, который спасал жизни и который, возможно, пытался отнять свою.

— Я не хочу есть, — сказала она. — Я хочу правду.

— Ты не готова к ней сегодня, — ответил Саша, вставая с кровати. — Может быть, завтра. Если, конечно, завтрашняя ты решит, что я не вру.

Он вышел из спальни, оставив дверь открытой. Алина услышала, как на кухне зашипела масло на сковороде.

Она осталась одна. В чужой постели. С дневником, который ненавидел человека, называвшего себя ее мужем.

Она открыла тетрадь на второй странице. Там был другой почерк — ее, но более спокойный, врачебный, будто она делала пометки в истории болезни.