Не громко, но по-настоящему

Каникулы, пирс, песня и прочие недоразумения

Каникулы. Слово, которое раньше пахло малиной, тёплым песком и белыми рубашками, вдруг стало звучать как «рецидив». Как временное возвращение в зону, из которой ты сбежала, но которую так и не смогла покинуть окончательно. Я возвращалась домой. В город, где морская соль оседала на ресницах, а амбиции — на антресолях рядом с зимней шинелью деда.

На вокзале меня встречала мама. Она обняла меня с таким напряжением, как будто проверяла, не стала ли я вдруг анорексичкой.

— Худовата, — сказала она, — но, может, линяешь от учёбы.

Дом был тем же: обои с розочками, торшер, который я с детства подозревала в шпионаже, и кот Василий, страдающий от лишнего веса и экзистенциального кризиса.

— Василий снова сидит на диете?

— Да где там. Он нашёл в кладовке стратегический запас корма 2006 года.

Мы сели пить чай, и я поняла: я дома, но мне тут тесно. Как будто надела платье, которое носила в восьмом классе — вроде твоё, но уже не про тебя.

Мама спрашивала, как столица. Я сказала, что хорошо. Преподаватели умные, еда дорогая, воздух агрессивный.

— Ну, ты там не распыляйся. Учи свою инженерию. Профессия — это важно.

— Инженерию, — поправила я, но мама уже ушла в кухню, шумно доставая банки с абрикосовым вареньем. Разговор окончен.

Отчим отозвался только неделю спустя:

— Ну, ты молодец. В столице не заблудилась. А то у тебя вечно нос в облаках.

Я улыбнулась. Он говорил это с любовью. Просто его облака выглядели иначе — как трубы судоремонтного завода, а не как сцена с прожекторами.

Они не спрашивали, как дела с мечтой. Да и не знали толком, что мечта у меня была. С тех пор как я впервые пела «All by myself» на школьной сцене с такой душераздирающей интонацией, что даже физрук уронил бутылку. Я мечтала быть там. На сцене. В центре света.

Но теперь я была на первом курсе инженеров-технологов. Читала про свойства полимеров, проектировала схемы очистки сточных вод и дважды сдавала матан на пересдаче. Всё, что осталось от моей сцены — это пыльная мечта и голос, который я берегла, как реликвию.

И только пирс знал правду.

На третий день каникул я пошла на лодочную станцию. В январе она была пуста — даже чайки относились к ней с подозрением. Но для меня это было святое место. Я встала на край пирса, вдохнула воздух — солёный, резкий — и начала петь.

Тихо. Почти шёпотом. Потом громче.

Как будто я проветривала душу.

И голос — тот самый — вышел из меня с такой свободой и неудержимостью, как щенок хаски, спущенный с поводка на заснеженной улице.

Я пела не потому, что ждала слушателя. Пела, чтобы не забыть, как звучу.

Тётя Валя приехала через месяц.

В леопардовых босоножках, что не было понятно как на них стоять и взглядом, которым можно было измерять квадратные метры в ЖК бизнес-класса.

— Смотри, кто приехал! — закричала мама, как будто мы не созванивались по видеосвязи каждый день.

— Гляжу, ты вся в книжках? — тётя Валя оценивающе посмотрела на мою прическу. — И в платье из прошлой жизни.

— Запомни, девочка, — сказала она, глядя в мою чашку с цикорием. — В большом городе надо иметь либо соображалку, либо внешность. Остальное — факультативно.

Я кивнула. Уточнять, что хочу третье — сцену и признание— не стала. В её мире это звучало как «я хочу быть феей».

На улице я встретила Стаса.

Стас был тем самым парнем, которого мама называла «выгодной партией», а подружки — «ну он же богатый, чего ты нос воротишь».

Сын мэра. Стильный, уверенный, от него пахло деньгами и слегка ванильным освежителем для машины.

— Слушай, ты чего такая неприступная, а? — спросил он, улыбаясь, как будто уже знал, что у него всё получится.

— А ты чего такой уверенный?

— Потому что обычно получается.

Я пожала плечами.

— Видимо, ты встретил исключение.

Он смеялся, как будто я сказала остроумную шутку, но в глазах мелькнуло: он не привык к «нет». Особенно от девочки в простом выгоревшем сарафане.

Я не знала, почему он мне не нравился. Вроде всё на месте: зубы белые, взгляд живой, машина глянцевая. Но внутри — пусто. Между нами — ни одной общей интонации. Как будто мы живём на разных частотах.

Я пыталась настроиться, правда.

Но не звучало.

Не отзывалось.

Похожая история, как все до этого.

Однажды я стояла на пирсе, пела «Summertime», и вдруг поняла, что моя жизнь — это тот самый анекдот.

— Извините, скажите, далеко ли до Таллина?

— Нет, не далеко.

— Подвезите.

— Конечно, садитесь. (Проезжают час)

— А скажите, а далеко до Таллина?

— Да, теперь далеко

Мечта — она где-то там, в пространстве между детским «когда вырасту» и взрослым «когда-нибудь, если будет время».