(не) красавец и чудовище

Глава 1

Как же омерзительно воняет!

Это первая мысль, что приходит мне в голову, как только открываю глаза. Дальше паника.

Стены странные. Слишком... голые. Ни обоев, ни побелки — грубая, потемневшая от времени и копоти древесина, в щелях которой шевелятся тени. Воздух густой, спёртый, пахнет немытым телом, кислой похлёбкой, тлеющими в очаге дубовыми поленьями и чем-то ещё — острым, звериным, от которого сводит ноздри. Свет, жидкий и жёлтый, сочится сквозь крошечное, затянутое пузырящейся слюдой окно, выхватывая из полумрака убогую обстановку: скрипучую табуретку, сундук с отбитым углом, и моё «ложе» — груду соломы, накрытую колючим, пропахшим потом одеялом.

Меня похитили, пока я спала? Где я вообще? Моя квартира с белыми стенами, ламинатом и запахом кофе из соседней кофейни исчезла, будто её и не было.

– Ванда, ты вставать собираешься?! – в комнату, вернее, в эту каморку под стрехой, вплывает дородная женщина. Её платье — грубый, некрашеный лён, перехваченный у талии кожаным поясом, а на голове — грязный чепец. Настоящее средневековье, словно со страниц учебника, только пахнущее в разы хуже.

Я ошарашено смотрю на неё. Ванда? Моё имя Оля. Ольга Короленко. Я секретарь, я опаздываю на работу, мне нужно взять кофе с собой...

– На рынок пора, а ты всё в кровати валяешься! Вставай, лентяйка! – женщина, не дожидаясь ответа, швыряет в меня плетёную корзину.

Рефлекторно ловлю её. Лёгкое плетение, грубые прутья. Реальность. Слишком плотная, слишком вонючая, чтобы быть сном.

Откидываю одеяло — под ним только грубая холщовая рубаха на мне. Больше ничего. Одежды моей, джинсов и футболки, нигде не видно. Дрожа от холода и отвращения, поднимаюсь на ноги. Солома хрустит под босыми ступнями. На полу, рядом с лежанкой, аккуратно сложена одежда: какие-то широкие, нелепые шаровары из того же холста, длинная серая юбка, лиф со шнуровкой, и что-то вроде безрукавки из толстого сукна. Всё это выглядит потрёпанным, но чистым — видимо, по меркам этого места.

Наверное, лучше подыграть этой сумасшедшей. Сейчас оденусь, схвачу деньги и с ветерком — прямиком в полицию. Пусть разбираются с этой душевнобольной и её историческими реконструкциями.

Выхожу из каморки в основное помещение. Это одна большая комната, служащая всеми сразу. В центре — грубо сколоченный стол, на котором стоит глиняная миска с остатками какой-то каши. В углу дымит очаг, сложенный из камней, над которым на цепи видит чёрный котёл. Пол земляной, утоптанный до твёрдости камня, кое-где прикрытый жалкими половиками. Запахи здесь концентрируются: дым, влажная земля, немытая шерсть, та же кислая похлёбка. Сквозь открытую дверь виден кусочек улицы — вымощенный неровным булыжником, с лужей посредине.

– Ванда, мерзавка мелкая! Возьми деньги! – кричит мне вдогонку женщина, уже мешая что-то в котле.

Возвращаюсь. Она суёт мне в руку несколько тёплых, засаленных монет — медяков с нечёткими изображениями. Ладно. Хоть что-то.

Выхожу на улицу, и городской пейзаж добивает меня окончательно. Я стою на узкой, кривой улочке. Дома — невысокие, в два, от силы в три этажа, с островерхими черепичными крышами и темными деревянными балками на фасадах. Окна крохотные, стеклянных почти нет — чаще слюда или даже бычий пузырь. Из трубы одного из домов валит густой, едкий дым. Под ногами хлюпает не просто вода из лужи, а нечто более зловонное. Мимо, понурив голову, бредёт тощая корова, ведомая мальчишкой в заплатанной рубахе. Машин, разумеется, нет. Нет даже намёка на электричество — ни проводов, ни фонарей. Тишину нарушает только скрип тележных колёс где-то впереди, блеяние овец и гомон человеческих голосов, доносящийся со стороны, где, судя по всему, находится центр.

Сжав в кулаке монеты и прижимая к себе корзину, иду на звук. Улица выводит на просторную, вымощенную более аккуратно площадь. Это и есть рынок. Картина, написанная густыми, грязными красками и оглушительными звуками. Десятки лотков и прилавков под тряпичными навесами. Крики торговцев, перекрывающие друг друга: «Свежая рыба!», «Яркие ткани!», «Горшки, сковороды!». Вонь здесь многоголосая: сладковатая гниль от овощных рядов, резкий запах дешёвого мыла, терпкий дух кож, и над всем этим — всепроникающий, тошнотворный аромат немытых тел и испражнений, которые никто не спешит убирать с улиц. Люди толпятся, торгуются, смеются — обычная жизнь, только перенесённая на пять веков назад.

– Что-то ты сегодня поздно, Ванда, – улыбается мне краснолицая женщина за прилавком, уставленным серебристой, ещё шевелящейся рыбой. Надо было хоть в зеркало взглянуть. Кто я здесь? Почему все зовут меня этим именем?

– Тебе как обычно? – переспрашивает торговка, уже заворачивая в большой лист что-то жирное и скользкое.

– Да, – киваю, радуясь хоть какому-то знакомому якорю в этом хаосе.

Она подаёт мне свёрток. Рыба холодная, влажная, тяжело лежит в корзине. Протягиваю монеты, она берёт лишь несколько, щёлкая их на заскорузлом ногте.

– Ты сегодня сама не своя. Тебе же ещё зелень нужно купить. У Пепа, на том конце.

– Точно, – бью себя по лбу, чувствуя себя актрисой на чужой сцене, и продолжаю пробираться сквозь толпу.

И тут замечаю их. Странное оживление, кольцо зевак. В центре — высокий, плечистый мужчина в синем мундире, расшитом золотым шнуром (Гастон, это должен быть он), и девушка. Она невысока, но статна, с пышными каштановыми волосами, выбивающимися из-под нарядного чепца. Её платье из дешёвого, но яркого бархата кричащего розового цвета выглядит здесь верхом шика. Она кокетливо запрокидывает голову, пытаясь поймать взгляд мужчины.