Не мёртвый

Глава 5. Что-то в крови

Утро началось как обычно — со скрипа швабры по полу и запаха холодного мыла. Я шла по коридору, чувствуя, как под ногами дрожит тонкая пленка льда, притаившаяся на каменных плитах, где за ночь промерзла даже старая тряпка. Печь в левой секции опять затухла, и воздух был колючий, будто дышишь осколками.

Катя вышла из перевязочной, закутанная в шерстяной платок, и прислонилась к стене.

— Господи, как же тяжело в голове, — сказала она, проводя пальцами по виску. — Как в тумане. Ничего не соображаю с утра.

Я посмотрела на неё внимательнее. Глаза у неё были красные, не от слёз — от недосыпа и тревоги. Под нижним веком — тень, тонкая, синяя, как вмятина от удара.

— Не ела с ночи? — спросила я.

Она махнула рукой.

— Да дело не в этом. У меня руки дрожат. Когда кровь набирала — всё пролила. Как будто руки мои не мои. Слушай, Наташ… Тебе не кажется, что здесь что-то не так?

Я промолчала. Только посмотрела в дальний конец коридора, где тускло горела лампа над дверью палаты Карзова. Там было… легче. Воздух будто мягче. Чище. Когда я туда заходила, впервые за день могла дышать полной грудью. Но стоило выйти обратно — и снова эта вязкость в лёгких, мутная вата в голове.

Позади нас хлопнула дверь, и я вздрогнула. Это был санитар Лёнька. Молоденький, всегда весёлый. Он выходил из хозяйственной с ведром, но, не сделав и трёх шагов, внезапно осел на пол, будто провалился в себя.

— Лёнька! — Катя бросилась к нему.

Я опустилась рядом, приложила руку ко лбу — ледяной. Пульс — едва ощутимый. Он не потерял сознание, но смотрел в одну точку, не мигая.

— Не ел? — спросила я тихо.

Он слабо покачал головой. Мы вдвоём дотащили его до койки в ординаторской, и только потом позвали Зубарева. Тот, нахмурившись, осмотрел его, молча нащупал пульс, потом выпрямился, зевая.

— Усталость, девки. Усталость, да простуда. Всё. Ложите. Чай, покой — и будет как новенький.

Я кивнула. Но внутри уже пульсировала тревога. Усталость — да, мы все устали. Но мы так живём уже третий год. И раньше бывало хуже. Но такого… давления, этой серой пелены в глазах — раньше не было. Она будто проникает в стены. Или в нас.

Я шла к палате Андрея Карзова почти с облегчением. Внутри было так же холодно, как везде. Но всё равно — иначе. Воздух здесь был густым, да, но не тяжёлым. Он не душил. Он… наблюдал. Я не могла это объяснить, но внутри что-то замирало каждый раз, когда я переступала порог. Здесь было странно — но странно спокойно.

Карзов лежал, не двигаясь. Лицо — словно выточенное. Покойник бы так не выглядел. Покойники не дышат. А он дышал. Тихо, ровно. Глаза были закрыты, но я знала — он не спит. Он чувствует. Я стояла и смотрела на него несколько долгих секунд. И впервые призналась себе: да, я ищу его взгляд. Я ищу в нём ответ. Только не знаю — на какой вопрос.

Этим днем было необычно тихо. Была тишина — но не ночная, а внезапная, как будто кто-то щёлкнул выключателем и мир перестал шуметь.

Я шла с градусником к шестой палате — рутинная проверка. Её дежурно прозвали «палатой стариков», хотя Ивану Павловичу было всего сорок шесть. Просто рядом с мальчишками-девятнадцатилетними он казался древним. Молчаливый, благодарный, не жаловался. Его ранение было несерьёзным — вскользь по плечу. И всё же оставили в госпитале: у него были головные боли после контузии. Иногда, когда он думал, что его не слышат, он тихо напевал старинные солдатские песни — низким, чуть сиплым голосом.

Я вошла тихо. Лампа под потолком мигала, как ей было свойственно — словно моргала на кого-то. Иван лежал, как всегда, спиной к двери, руки сложены на груди.

— Иван Павлович, — сказала я почти шёпотом. — Температурку надо бы, вы же у нас герой.

Он не ответил.

Я подошла ближе. Его спина — неподвижна. Лежал слишком ровно. Не так, как живые спят. Как будто специально выровнен.

— Иван? — уже тише. Что-то уже разлилось в груди, липкое, холодное.

Я обошла койку. Глаза его были открыты. Широко. Без выражения. И ещё... в уголке губ застыла кровь. Совсем немного, тонкая ниточка. Как будто прокашлялся и не успел стереть.

Я не помню, как позвала врача. Как Катя появилась за моей спиной. Врач из дежурной бригады пришёл минут через пять — сонный, раздражённый. Пощупал пульс, посветил в глаза.

— Сердце, — сказал он без эмоций. — С кем не бывает. Он же контузию перенёс. У этих — любой день может быть последним.

Катя смотрела на меня странно. Потом, когда остались вдвоём, сказала:

— А ведь ты с ним только вчера говорила. Он же кашлял. Просил вторую подушку, помнишь? Не выглядел как умирающий.

Я кивнула. Но внутри уже сидело ощущение: он не умер просто так. Это было… не вовремя. Как будто кто-то выдёрнул нитку — и ткань распалась, без шума, без сопротивления. Внезапно и тихо. Позже, заполняя журнал, я заметила: у Ивана было назначено лёгкое переливание три дня назад. Обычное. Стандартное. Донор — тот же, что и у Гриши. Тот, что умер при нас.

Я остановилась в коридоре, прислонилась лбом к холодному стеклу. Снаружи падал снег, тяжёлый, густой. Лип на стекле, как молчащие слёзы. Внутри всё опустело.