Не мой выбор. Плен твоих глаз.

Глава 1. Чинуши и на вас найдется управа

— Машка! — голос Веры ворвался в ординаторскую раньше неё самой. — Хватит там свои мемуары строчить, дедулю привезли.

Я оторвалась от ноутбука и посмотрела на подругу.

Вера прижимала к груди историю болезни так бережно, словно там лежал младенец, а не папка Евдохина Вячеслава Борисовича. Один взгляд на титульник — и настроение испортилось окончательно.

— Ага, — я захлопнула ноутбук. — И он жить без меня не может. Буквально.

Дедуля Евдохин был нашим сезонным бедствием. Каждые полгода героически возвращался в терапию, чтобы пару месяцев выносить нам мозг, печень, нервы и остатки веры в человечество. Алкоголик наш бедненький. Почти родной.

— Ну зачем ты так, — мягко пожурила Вера. — Совсем очерствела после…

— После очередного трагичного мужика? — перебила я, вставая. — Верунь, я не очерствела. Я просто наконец поняла, что у меня не сердце, а пункт временного содержания моральных инвалидов.

Вера вздохнула.

Она вообще часто вздыхала рядом со мной. Видимо, её ангельская натура так выпускала пар, чтобы однажды не взять и не приложить меня чем-нибудь тяжёлым по голове.

А ведь я правда всегда питала слабость к трагичным мужчинам.

Как же иначе? Когда есть кого утешить, приласкать, сказать “всё будет хорошо”, а в ответ на тебя смотрят так, будто ты не женщина, а фляга воды, вручённая умирающему в пустыне. В такие моменты чувствуешь себя нужной. Необходимой. Опорой. Центром его покосившейся вселенной.

Правда, недолго.

Ровно до тех пор, пока не устаёшь ежедневно подпирать чужое величие плечом и не начинаешь требовать хотя бы одного телодвижения в сторону светлого будущего. После этого ты из музы превращаешься в пилу.

В общем, мужчин я выбирать не умела. Есть у меня такой изъян.

Зато диагнозы ставила быстро.

— Евдохина в третью, — сказала я уже деловым тоном, забирая у Веры папку. — Давление, сахар, сатурацию сразу. Практиканта к нему не подпускать: дед начнёт умирать театрально и просить “капельницу покрепче”. Фролова где?

— Она должна была сегодня дежурить, но…

— Но вместо неё опять ты, — закончила я, открывая холодильник с препаратами. — Так. Ампулы беру я. Перчатки — ты. Шприцы — два десятки, две пятёрки. И найди мне Славика, пусть не делает вид, что он мебель.

— Маш…

— Что?

— Я просто тебя поддержать хотела.

Я замерла с коробкой перчаток в руке. Вера была из тех людей, кого хочется защищать даже от собственного языка. А мой язык, будем честны, был не инструмент общения, а холодное оружие массового поражения.

— Ладно, Верунь, — выдохнула я. — Что со мной станется? Не он первый, не он последний. Кстати, нового медбрата видела? Говорят, неженат.

Вера тут же смягчилась.

— Вот теперь я вижу настоящую Машку. А то зарылась в ноутбук и нос не сунешь.

— Настоящая Машка сейчас построит отделение, потому что кто-то опять решил, что график дежурств — это художественная литература.

Штат был полный, практикантов — пруд пруди, но если их не расставить по местам, они либо толпились у чайника, либо исчезали в туалете с видом людей, постигающих тайны мироздания. Поэтому я, как человек добрый и социально опасный, взяла на себя роль внутреннего будильника.

— Славик! — крикнула я в коридор. — Если ты сейчас не материализуешься у третьей палаты, я лично оформлю тебе переселение в морг. Практическое занятие будет незабываемым!

Из-за угла высунулась испуганная физиономия практиканта.

— Я тут.

— Уже лучше. Дед Евдохин. Давление, пульс, сатурация. Без героизма, без философских бесед и без обещаний принести ему “что-нибудь для души”. Для души у него будет физраствор.

Вера прикрыла улыбку ладонью.

Большой разгул со стриптиз-клубом я, естественно, запланировала на завтра. У Анютки сегодня был день рождения. Сегодня — торт, шарики, символический коньяк и внезапное появление двух лучших подруг с лицами “ну что, думала, забыли?”.

С Верой такой номер не прокатил бы. Она бы успела расстроиться, простить, расплакаться и накормить нас пирожками. Анька была отходчивая. В этом смысле удобная подруга.

А потом всё сломалось.

— Анастасия с роддома у вас не появлялась? — спросила санитарка, заглянув в процедурную.

Я подняла голову.

— Какая Анастасия?

***

Главврач слушала нас с таким лицом, будто мы пришли не сообщить о пропаже человека, а попросить служебный вертолёт до магазина.

— Молодёжь нынче безответственная, — процедила она, перебирая бумаги. — Смена не окончена, рабочее место покинула. Будем оформлять.

— Что оформлять? — не сразу поняла Вера.

— Увольнение.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно щёлкнуло.

— Вы серьёзно? Человек пропал посреди смены.

— Ваша подруга совершеннолетняя. Может, у неё личная жизнь.

— У Анютки? Да у её кота личная жизнь насыщеннее.

Вера вцепилась мне в рукав, но я уже завелась.

— Она не могла просто уйти и никому ничего не сказать.

— Мария, — главврач посмотрела на меня поверх очков, — хотите отправиться следом? В смысле — за дверь. С записью в трудовой?

Вот так, собственно, и работает сострадание в медицинских учреждениях. Пока ты пациент — тебе обязаны улыбаться. Как только ты сотрудник — сцепи зубы и не мешай отчётности.

Нас не отпустили.

Мы доработали смену с ощущением, будто стоим на краю чего-то очень плохого и всё равно продолжаем раскладывать таблетки по ячейкам. Вера несколько раз звонила Анютке. Я звонила. Телефон молчал.

К Анютке домой мы летели так, будто от скорости зависела её жизнь. Дверь никто не открыл. Зато из-за неё раздался такой вопль, что у меня сердце ухнуло куда-то в желудок.

— Стеша, — прошептала Вера.

Степанид, ласково именуемый Стешей, был котом Анютки. Точнее, шерстяным самодержцем с дурным нравом, тяжёлым взглядом и уверенностью, что весь мир создан исключительно для обеспечения его Вискасом. Анька могла сама перебиться булочкой и водой, но Стеша голодным не оставался никогда.