Не мой выбор. Плен твоих глаз.

Глава 17. Переговоры у операционного стола

Долго ждать не пришлось. Буквально через пятнадцать минут молчаливых гляделок в комнату вошёл свёкор моей подруги. Да, именно так я его мысленно и обозначила: свёкор Аньки. Капитанов папенька. Хозяин дома, броста и, судя по выражению лица, половины моей будущей мигрени.

— Пройдёмте, — сказал он.

И я пошла. А что мне оставалось? Устроить забастовку? Привязать себя к ножке дивана? Закричать: “Я требую адвоката, консульство и нормальный чай”?

Варианты, конечно, хорошие. Но не в доме, где стены открывались сами, мужчины были размером со шкаф, а слово “самочка” звучало чаще, чем “здравствуйте”.

Пока шагала следом, пыталась понять, куда меня ведут. Ответ получила быстро.

В лабораторию. Точнее, в то, что здесь, видимо, считалось операционной. У нас подобное помещение вызвало бы у санэпидемстанции нервный тик, инфаркт и желание немедленно написать диссертацию о нарушениях стерильности.

Операция шла полным ходом. И меня поставили смотреть. Вот просто подвели почти к столу, где лежала Анька, и оставили рядом.

Спасибо, господа нелюди. Очень трогательно. Экскурсия “Как мы спасаем вашу подругу и одновременно вытаскиваем из вас информацию” началась без предупреждения, бахил и моральной подготовки.

Если честно, возмутиться хотелось сразу. Кто проводит допрос во время операции?

Кто?

Хотя… если подумать, ход был гениальный. Поставь человека рядом с тем, кого он любит, покажи вскрытую грудную клетку, чужие руки, чужие приборы — и спрашивай. Врать красиво не получится. Манипулировать не получится. Держать лицо тоже проблематично.

Пять баллов за креатив. Ноль — за человечность. Я стояла и смотрела.

Анька лежала неподвижно. Рыжая, бледная, изрезанная, чужая и всё равно моя. Такая моя, что сердце ухнуло куда-то в живот и осталось там лежать тряпкой.

Шинфар работал быстро. Очень быстро.

Никакой суеты, никакого “зажим!”, “тампон!”, “где анестезиолог, мать вашу”. Он и ассистенты двигались так слаженно, будто у каждого было по отдельному мозгу, но управлял ими один общий демон медицины.

Сотни тончайших зелёных нитей тянулись к раскрытой грудной клетке. Они потрескивали, вспыхивали, расползались по тканям и делали то, что мой земной мозг отказывался называть медициной.

Больше похоже на магию. Или на ремонт очень дорогого биологического механизма. Я, как старшая медсестра, должна была ужаснуться.

Я и ужаснулась. Но профессиональная часть меня всё равно встала рядом, надела воображаемые очки и начала придираться:

Поле открытое. Посторонние в помещении. Инструменты непонятные. Где монитор? Где сатурация? Где нормальные показатели? Почему никто не кричит “давление падает”? Почему я вообще здесь стою?

— Вы знаете, кто это? — тихий голос над ухом заставил меня вздрогнуть.

Вот. Началось. Допрос у операционного стола. Программа вечера: сердце, шок, психологическое давление и, возможно, чай без сахара.

— Д-да, — ответила я автоматически.

И тут из металлического контейнера достали сердце. Веркино. Я узнала бы его из тысячи. Хотя звучит это глупо, конечно. Сердца не носят бирки “от лучшей подруги, обращаться бережно”. Но я знала. Просто знала.

Грудь сдавило. Вера. Моя Верунь. Мягкая, добрая, вечная “Маш, ну не ругайся”. И вот теперь её сердце лежало в чужих руках, в другой галактике, над телом нашей Аньки.

Если у Вселенной есть чувство юмора, то оно чёрное, мерзкое и явно работает без выходных.

— Откуда вы её знаете? — спросил свёкор Аньки.

Я бы ответила сразу, честно. Наверное. Но в этот момент из груди Насти извлекли то, что раньше заменяло ей сердце. И я зависла. Нет, правда.

Я видела многое. Реанимацию, травмы, кровь, стариков, которых жизнь уже отпустила, а родственники ещё держали за пятку. Но это…

Чёрный суррогат. Переплетённый проводками, трубочками, мутными прожилками. Нечто среднее между органом, прибором и техническим кошмаром из гаража безумного изобретателя.

— Это было в ней? — выдохнула я.

Никто не ответил. Очень мило. Значит, было.

— Откуда? — повторили за спиной.

Вот умеют же выбрать момент. У меня подруга лежит с открытой грудной клеткой, другая подруга участвует в операции в виде сердца, а меня спрашивают биографические данные.

Отлично. Сейчас достану анкету, приложу две фотографии три на четыре и справку из общежития.

— Мы учились вместе, — вырвалось у меня.

Голос был чужой. Хриплый. Некрасивый. Шинфар поднял взгляд на долю секунды. Кажется, услышал. Или оценил пульс моей истерики на расстоянии.

— Где? — спросил голос.

Я зажмурилась на миг. Машка. Соберись. Раз уж попала в инопланетный сериал, веди себя как персонаж с функцией, а не как массовка с красивой паникой.

План простой: первое — не умереть; второе — не дать умереть Аньке; третье — понять, кто тут адекватный; четвёртое — если адекватных нет, назначить кого-нибудь временно.

— В медицинском училище, — сказала я. — На Земле. Мы жили в одной комнате в общежитии.

— Сколько времени?

— Достаточно, чтобы знать, что она храпит, когда простывает, ненавидит манную кашу и однажды чуть не подралась с комендантшей из-за котёнка.

Тишина. Даже Шинфар на секунду замер. Ну а что? Хотели правду — получите. Не вся правда должна звучать как протокол спецслужб.

— Она ваша родственница?

— Хуже, — выдохнула я. — Подруга.

Ассистент что-то передал Шинфару. Зелёные нити вспыхнули ярче. Веркино сердце опустили туда, где ещё секунду назад зияла жуткая пустота.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Давай, Анютка, — прошептала я. — Не вздумай выкинуть номер. Ты мне ещё за год нервотрёпки должна.

— Что вы сказали?

— Мотивирую пациента, — буркнула я. — У нас так принято.

Ну почти. Обычно пациенты хотя бы делают вид, что слушают.

Сердце не сразу начало работать. Или начало, но я этого не поняла. Здесь не было привычного писка, не было монитора, не было зелёной линии, на которую можно смотреть и молиться всем богам смены.