Не мой выбор. Плен твоих глаз.

Глава 30. Хвостатая дипломатия и женская месть

Маша

От досады я едва зубами не заскрипела.

И к ним не выйдешь, и послушать хочется. А при мне эти двое, разумеется, сразу включат режим благородных истуканов: “Мы всё контролируем, тьера, не тревожьте свою хорошенькую головку”.

Спасибо, уже тревожу. И головку, и нервы, и всё, что ещё не окончательно сгорело после сегодняшнего дня.

Я посмотрела в сторону палаты Анютки и поймала себя на идиотском ощущении: будто я собака на сене. И подругу увидеть надо, и разговор этих двух прохвостов пропустить нельзя. Потому что если я его пропущу, потом мне опять выдадут урезанную версию событий для особо впечатлительных землянок.

А я, между прочим, не приложение к чужому плану.

Тем временем Сауэр с Доусэтом отошли от окна палаты и остановились чуть дальше, под другим окном.

И вот тут Вселенная, видимо, решила: “Машенька, держи подарок. Только не подавись”.

Окно было открыто.

Деревянная створка распахнута настежь, занавеска чуть шевелится от холодного ноябрьского воздуха.

Я замерла.

Так. Ноябрь. Больница. Холодно. В палате с больными окно так не откроют. Значит, палата либо пустая, либо там проветривание, либо судьба наконец-то решила вернуть мне должок за все недавние унижения.

Вариант три мне нравился больше всего.

Я огляделась по сторонам и, изображая человека, который абсолютно точно знает, куда идёт, свернула за угол. Первая приоткрытая дверь оказалась именно той, что нужно. Внутри никого. Пара свободных коек, запах хлорки и то самое окно.

Идеально.

Я на цыпочках прокралась к нему, стараясь дышать так тихо, будто прохожу кастинг в шпионки.

— Почему задержались? — донёсся снизу голос Сауэра.

Хриплый. Низкий. Узнаваемый до мурашек.

Жаль, я успела только на середину разговора. Но по тону аситина было понятно: сейчас будет не беседа, а разбор полётов с хвостами.

— Ты и без нас отлично справился, как вижу, — ответил Доусэт. — К тому же сам просил задержать её, чтобы не отвлекала. Я и задержал.

Я едва не высунулась в окно по пояс.

Ах вот оно что.

Один велел меня придержать. Второй придержал. А я, значит, бегала, переживала, тряслась, строила версии, пыталась понять, почему меня таскают туда-сюда, как декоративную вазу с острым языком.

Нет, ну прекрасно.

Просто семейный подряд манипуляторов.

Чтоб один собственным хвостом дверью прищемился, а второй полысел от своей красной краски.

Разве нельзя было сказать прямо? Маша, дорогая, нам надо выиграть время. Маша, будь умницей, подыграй. Маша, ты взрослая женщина, мы уважаем твой мозг.

Но нет.

Когда надо втянуть меня в ритуал с дымом, свечами и псевдосатанизмом — пожалуйста, Машенька, ты нам нужна, встань на колени, помаши руками, покричи “Азраель”. А как посвятить в нормальный план — всё, человеческий мозг не дорос до уровня хвостатой дипломатии.

Расисты межгалактические.

Я прикусила палец, чтобы не зашипеть вслух.

— И чем же ты её отвлекал, что она была в таком подавленном состоянии, а сейчас злится? — спросил Сауэр.

Я похолодела.

Так.

Вот это уже плохо.

Если он улавливает мою злость отсюда, через окно, стены и моё героическое дыхание шпионки-любительницы, то ещё секунда — и он поймёт, что я рядом.

А мне очень не хотелось быть найденной в пустой палате у открытого окна в позе “я просто мимо проходила и случайно подслушала государственную тайну”.

Спасибо, репутация и так лежит в реанимации.

Я осторожно отступила назад. Медленно. На носочках. Как балерина, которую жизнь заставила работать разведчицей.

И вовремя.

Когда я вернулась в коридор, доктор как раз выходил из палаты Насти.

— Можете навестить её. Только недолго.

— Спасибо, — ответила я слегка заторможенно.

В голове вертелась одна-единственная мысль: это я сама ушла от окна или меня оттуда аккуратно “попросили” чужой волей?

Вопрос неприятный. Поэтому я его трусливо отодвинула.

Потому что за дверью была Настя.

Живая. Очнувшаяся. Моя.

Я вошла в палату и тут же забыла про всех хвостатых дипломатов Вселенной. Негатив испарился, стоило увидеть подругу в относительном здравии. Я почти бросилась к ней и вцепилась так осторожно, будто она была не человеком, а вазой времён Романовых.

— Наконец-то, крашеная, — пробормотала я ей в плечо, чувствуя, как слёзы сами катятся по щекам.

— Машка… — Настя попыталась обнять меня и слабо сжала плечи. — Я знала, что ты придёшь.

Ну всё.

Утешитель сегодня я.

— От меня так просто не избавиться, — улыбнулась я от уха до уха.

И это, между прочим, относилось не только к ней. Там, за стенами больницы, кое-кому тоже стоило бы это запомнить.

— Что хотели следователи? — спросила я, отстраняясь. — Что ты им рассказала?

— Да не спрашивай, — хрипло ответила она и закашлялась.

Я тут же подала воду, придерживая стакан.

— Спрашивали, где я была последние два года…

Я напряглась.

— И?

— Что “и”? Дом — работа, работа — дом. Где ещё? Жаль, день рождения отпраздновать не удалось. Кстати, как там Стёша?

Теперь вода понадобилась мне.

Я сделала глоток. Потом ещё один. Потом медленно поставила стакан.

— Насть… а какой сейчас год?

Она нахмурилась.

— И ты туда же? Это уже не смешно. Вы все сговорились? Где скрытая камера?

— Это не розыгрыш. Скажи, пожалуйста, какой сейчас год? И что ты последнее помнишь?

— Пятнадцатое августа две тысячи десятого. У меня сегодня… — она запнулась, глядя на моё лицо. — Или не сегодня. Был день рождения. Вы, кстати, обе так меня и не поздравили. Я работала, а потом попала под машину. Так ведь?

Я вдохнула глубже.

— Да, Анют. Всё было именно так. За одним исключением. Сейчас двадцать седьмое ноября две тысячи двенадцатого.

Она рассмеялась.

Громко.

Почти искренне.