Не молчи, если хочешь остаться

Глава 1

Стены строят не для того, чтобы держать других снаружи.

А чтобы удержать себя внутри

Майки

Я снова стою в огне.

Пламя трещит, будто издевается, ползёт вверх по стенам, вылизывая воздух, задевая кожу, но я не двигаюсь — будто ноги приросли к полу, будто всё, что было мной, осталось там, в прошлом. Где-то в пламени кто-то зовёт меня. Голос глухой, будто звучит сквозь толщу воды. Я хочу ответить — и не могу. Тело не слушается. Руки как свинцовые. Пальцы мертвы. Огонь ближе.

И каждый раз одно и то же: я подскакиваю с кровати, будто вырвался. Пот струится по вискам, футболку можно выжимать. Будильник показывает 5:42, а за окном ещё темно. В комнате тихо, слишком тихо. Эта тишина — как напоминание, что всё, что внутри, всё равно проснётся раньше меня.

Я сажусь, сжимаю лицо в ладонях. Зачем вообще спать, если каждый раз одно и то же?

Через двадцать минут я уже на улице. На мне толстовка, капюшон натянут на голову, наушники, чтобы не слышать эту предрассветную тишину. Ну хоть холодный воздух ранней осени немного отрезвляет. Остатки сна всё ещё со мной — как пепел, который не смыть. Никто не знает, как часто я вижу этот огонь. Никто не догадывается. А я не рассказываю, потому что не знаю, как объяснить, откуда он взялся, если меня не было в той машине, если я ничего не видел, только слышал от других, только чувствовал. И почему спустя столько лет — снова.

Психолог в детстве говорила, что я впечатлительный и что образы в голове могут быть сильнее, чем реальность. Якобы я просто много слышал, слишком глубоко принял на себя боль Наны, но она ни разу не сказала, что это была и моя боль. Почему взрослые считают, что дети не способны понимать, что такое утрата. Мне было пять, не полгода и не год. Я помню родителей. Я помню каждый миг своего детства с ними примерно с момента, когда на мое двухлетие отец притащил домой какого-то плешивого котёнка. Мать тогда начала ругаться, но отцу было достаточно обнять её, поцеловать, и через пять минут она уже купала эту наглую морду. Котёнка, не отца.

Я никому не рассказывал. Мне бы не поверили. И тогда я решил поверить им — я не чувствую боль, я её перенял. Договорились. Плевать, что это не принесло облегчения. Я просто стал лучше запирать в себе чувства, ну, раз говорят, что их не существует, значит необязательно их переубеждать. Тем более я видел, как тяжело было Нане. Я не хотел доставлять ей хлопот, добавляя ещё и свою боль поверх имеющейся. Я хотел сбежать. Даже когда появился Арсен и Нана смогла вдохнуть, я не заговорил. Зачем портить первую за такое долгое время улыбку. А потом всё вошло в привычку. Я держался почти семь лет, пока не сорвался.

И вот опять — я чувствую, как вся боль, трансформированная в гнев, с каждым днём все больше просится наружу. Я не хочу объяснений. Я просто хочу, чтобы это остановилось.

В зале в это время, конечно, я всегда один. Иногда Айдар смеётся, предлагает переехать сюда. Я улыбаюсь, но без искренности. Не потому, что фраза не смешная, просто… у меня улыбка внутри не срабатывает, как будто её кто-то отключил. К тому же я знаю, что Айдар пытается разрядить обстановку, но в душе он всё прекрасно понимает. Я не знаю, что бы со мной было, если бы тогда он не притащил меня сюда.

Я долго держался и был милым ребенком, старался не доставлять хлопот Нане, особенно, пока у них с Арсеном не сложилось. Потом я считал, что могу стать причиной их ссоры или того, что Арсен не захочет со мной возиться и бросит Нану. Я не знал, что имею право быть неудобным. Я долго держался, но всё пошло прахом в 12 лет. Я крушил всё, злился, кричал, боялся, ненавидел. Видел, как Нана плачет из-за меня — и ненавидел себя ещё больше. Я не хотел быть таким, но не мог иначе. Всё было слишком.

Я был в шаге от кривой дорожки, мне хотелось, чтобы хотя бы на время во мне заглохла эта ярость. И в один из таких припадков, к нам пришёл Айдар, и меня, пинающегося, упирающегося, притащил сюда, влепил пощёчину, дал в руки перчатки, буквально впечатал в грушу и сказал: «Бей». И я бил. Не потому что хотел драться, потому что это был единственный способ не разрушить себя и тех, кого любил.

И вот уже пятый год я хожу сюда чуть ли не каждое утро, чтобы после этого провести день добропорядочного, прилежного, пусть странного, но воспитанного, вежливого мальчика. Гордость школы и семьи. Даже в какой-то мере жалею, что вонючка тогда не добилась признания меня аутистом. Сейчас было бы проще всех игнорировать. Иногда я прихожу сюда и по вечерам, в те ночи мне не снятся кошмары.

Когда бью — не кричу, а если не кричу — никто не боится.

Я включаю свет, обматываю руки, проверяю бинты. Задерживаюсь на минуту, дышу. Закрываю глаза и выпускаю ярость. Подхожу к груше. Первый удар — слабый, второй — уже сильнее. Потом — поток. Ритм. Рев. Каждый удар как будто выбивает из груди крик, который я не могу произнести. Я не бью грушу, я бью свою злость, бью страх. Бью всё, что давит изнутри. Всё, что копится и никогда не уходит.

Я не участвую в боях, хотя Айдар предлагал оформить лицензию и податься в профспорт. Я выхожу на ринг только в рамках тренировки, потому что я не уверен, что смогу остановиться с посторонними людьми. Если кто-то увидит, на что я способен, — всё разрушится. Ведь всё, что я умею — это сдерживать. Делать вид. Быть почти нормальным.

В школе про меня говорят: странный. Учителя обычно не трогают, я даю им то, что им нужно — высокий средний балл и победы на олимпиадах или куда они там записывают меня без моего ведома. Одноклассники не шутят — уважают на дистанции, кроме пары недалёких, которые считают себя бессмертными. И я это принял. Это лучше, чем быть мишенью, или жалким, или тем, кого пытаются «починить».