Не молчи, если хочешь остаться

Глава 7

Некоторые вещи проще сказать в молчании

Лея

Я не сразу его замечаю. Утро выдалось хмурым, небо тяжело висит над домами, будто ещё не проснулось, а воздух пахнет пыльной листвой и ранним отоплением. Я вышла пораньше — бабушка отправила за хлебом и "кофейной булкой, не шоколадной, Лея, пожалуйста". Она говорит это всегда с такой серьёзностью, будто от выбора начинки зависит судьба нации.

Прохожу мимо детского сада. Дети полусонные, но громкие, уставшие лица невыспавшихся родителей, редкие фигуры, нарушающие утреннюю тишину. Один из них — он.

Майки.

Стоит в своём капюшоне, держа за руку крошечную девочку. Она подпрыгивает на одной ноге, что-то рассказывает, раскручивается на месте — а он… просто смотрит. Без раздражения, без усталости, как будто запоминает каждое слово, каждый вдох. Я даже замечаю лёгкую улыбку, а главное его тело не напряженно, не в состоянии «готов к бою». Свободный, спокойный, другой. Он осторожно наклоняется, поправляет девочке шапку, кивает чему-то, и она улыбается — широко, с открытым ртом, как улыбаются только дети и те, кто ещё не разучился верить.

У меня в груди дрожит что-то несформулированное. Он может быть таким. Но почему никто этого не знает? Почему на его лице всегда суровый отпечаток безразличия.

Он не видит меня. Я ухожу.

В школе не происходило ничего особенного. Майки был снова напряжен, осторожен, закрыт. Я попыталась завести разговор про проект, но он посмотрел на меня, кивнул, бросил «Не сегодня, свяжемся» и ушёл. Свяжемся, конечно. Поболтаем вдруг как старые друзья по видеосвязи. Ну да.

Вечером я рисую. Просто так, на полях тетради, на отдохнувшем листе из бабушкиной стопки для "черновиков". Сил читать нет, а голова полна лиц. Но рука — будто знает сама. И вдруг из-под карандаша появляется он. Майки. Не полностью — силуэт, широкие плечи, вытянутые пальцы, держащие за запястье крохотную руку девочки. У неё два хвостика выглядывают из-под шапки и огромные ботинки.

— Это не Джек, — замечает бабушка, заходя в комнату, и ехидно ухмыляется. Она всё же дала мне почитать их книжку из клуба. Но попросила не обсуждать и делать вид, что я не читала, и забыть, что её читала она. Она ставит передо мной чашку чая, садится, рассматривает рисунок.

Я не отвечаю. Бабушка ничего не спрашивает.

Чуть позднее не выдерживаю и пишу Майки: «Завтра. Библиотека. 15:00». Не представляю, как мы подготовим этот проект, если ему сложно и два слова мне сказать. А главное, я не понимаю, почему он держится так холодно и отстраненно. Он, конечно, со всеми такой, но ощущение, что маленькая девочка во мне всё ещё хочет вернуть своего друга и не готова признать, что друг вырос и уже не тот. Да и девочка выросла и ей никто не нужен. Решено, только деловые отношения. Только проект. Для меня так безопаснее.

На следующий день я жду в библиотеке Майки. Старые деревянные столы, запах пыли и переплётов, сухой кашель библиотекаря где-то в уголке. Он опаздывает, а когда приходит, весь его вид говорит, что он не собирался приходить.

— Ты опоздал, — бросаю я, не глядя на него, сосредотачивая всё внимание на книгах перед собой. Я тоже умею быть безразличной. Я должна быть безразличной.

— Задержался, — бросает он с уверенным видом и садится, сверля меня взглядом.

Что ж, будет весело.

Мы сидим друг напротив друга, между нами раскрытый сборник — в нём под лампой блестят строки Бунина. Работа над проектом не идёт. Мы не спорим, но и не соглашаемся. Всё будто трёт по коже. Он медленно листает, как будто балансирует на грани терпения. Закрывает книгу, откидывается на стуле и тяжко вздыхает. Трёт глаза и неожиданно говорит:

— Они всё обожествляют, эти авторы. Любовь — как ракета. Всё разрушает, всё ослепляет. А потом — обломки.

Я ошеломленно хлопаю глазами и смотрю на него растерянно.

— А если нет? — говорю тихо. — А если наоборот? Если любовь — это единственное, что собирает тебя по кускам?

Он не отвечает. Только смотрит — чуть дольше, чем надо. Словно взвешивает: верит ли мне, есть ли смысл в моих словах. Я делаю вид, что продолжаю читать выдержки из труда Афанасьева «Александр Иванович Куприн. Критико-биографический очерк». Не хочу, чтобы Майки знал, как внутри меня что-то хочет продолжить эту дискуссию, разговорить его, понять, почему он такой. И отгоняю голос, который хочет согласиться с ним. Когда-то я тоже решила, что любовь только разрушает. И лишь недавно задумалась, а может, если разрушает, то это не любовь вовсе?

Проходит несколько минут. Тишина не давит, но и не отпускает. Решаюсь нарушить выстроенную между нами стену.

— Почему ты один, если не хочешь быть один?

Он не отвечает, даже не смотрит на меня. Как там советуют, чтобы вытянуть что-то личное у другого, сперва выдайте ему что-то личное о себе. Но что мне сказать? И я не успеваю даже подумать, как выпаливаю:

— Я раньше танцевала.

Сама не знаю, зачем. Просто вылетело. Я никогда об этом не говорю, эта тема табу, эта тема мой страшный сон, который я хотела забыть, стереть из прошлого. Каждое упоминание бальных танцев вызывало всегда дрожь и даже панику. Невольно касаюсь рукой шрама.