Не молчи, если хочешь остаться

Глава 8

Некоторые мосты начинают строиться без чертежей

Майки

Мы сидим за столом возле окна. Солнечный луч ползёт по корешку "Гранатового браслета", бросая на обложку блики. Стекло между нами — только иллюзия. Гораздо толще — то, что внутри.

Лея молчит. Я тоже. Но не потому, что сказать нечего, а потому, что каждое слово у нас — будто вызов. И чуть колыхнёшься — заденешь.

Васильевна сидит напротив, с чашкой травяного чая, записывает что-то в блокнот. У неё лёгкая улыбка — как у человека, который знает больше, чем говорит, и получает удовольствие, наблюдая за другими, кто только приближается к тому, к чему она уже пришла.

— Итак, — говорит она, отрываясь от записей и подпирая подбородок ладонями, при этом не выпуская ручку из пальцев. — Название вашего проекта… любопытное. — Она опускает взгляд на записи, будто хочет убедиться, что ничего не изменилось за пару секунд. — Прямо, как эпитафия чувствам.

Я хмыкаю. Лея дёергает плечом, как будто она ни при чем и сама такое не стала бы придумывать. Так и есть, название моё: «Безответно. Безвозвратно. Бессмертно? Любовь в русской литературе: романтика или приговор» Когда Васильевна одобрила, Лея скривилась, но спорить не стала. Это было интересно, потому что я предвкушал возмущения. Возможно, оно ей на самом деле нравится, просто не хочет показывать?

— Начнём-с, — говорит Васильевна, потирая руки. — Убедите меня, что любовь — это не миф. Или наоборот — докажите, что в русской литературе чувства только убивают.

— Убивают, — говорю я, не раздумывая. — Практически всегда. Трагедии. Жертвы. Смерти. Разрушенные семьи. «Анна Каренина», «Гранатовый браслет», «Бедная Лиза». Пожалуйста. Там либо поезд, либо — безответность, либо — помешательство.

— Любовь не причина. Она — катализатор, — вступает Лея, не давая возможности продолжить. — Всё остальное зависит от человека. От его выбора, от его внутренней готовности. Это не любовь виновата, что герои слабые, — выпаливает на одном дыхании, но ко мне не поворачивается, словно спорит с воздухом. «Барышня-крестьянка», «Алые паруса», «Капитанская дочка», — начинает перечислять она.

Я смеюсь.

— А что-то покрупнее?

— Да тот же «Обломов» и «Евгений Онегин»!

Мои брови взлетают. Серьёзно?

— А может, наоборот? — говорю, уже дразня, — Любовь — это и есть слабость. Ты открываешь себя — и всё, уязвим. Кто сильнее, тот уходит, кто глупее — остаётся с пустыми руками. Вот тебе и твой «Евгений Онегин». — Ощущаю, как во мне разгорается что-то похожее на азарт, мне хочется распалить её в этом споре.

Лея смотрит в сторону. Губы поджаты, глаза прищурены. Давай, начинай, что-то внутри меня требует, чтобы она взорвалась.

— Серьёзно? Значит, по-твоему, Онегин — сильный?

— По крайней мере, не притворялся, — откидываюсь на спинку стула и поворачиваю голову к ней.

— А Татьяна? — наконец она смотрит мне в глаза. Полыхает!

— А Татьяна — обманула себя.

— Нет, она выбрала долг. А это — выше, чем слабость или сила. Это — уважение. К себе, к тому, кого любишь.

Васильевна с интересом смотрит на нас, будто мы два шахматиста. Соперники. Только фигуры — чужие сердца.

— А что насчёт Тургенева? — вставляет она, словно намеренно подливает масло в огонь, ждёт, когда мы по-настоящему полыхнём. — «Первая любовь»?

— Слишком мягко, — отрезаю, закатив глаза. — Не цепляет. Всё на соплях.

— На чувствах, — поправляет Лея, сжимая кулаки под столом. — Там всё о боли взросления. О том, что любовь учит нас быть внимательными.

— Или осторожными, — добавляю я. — Чтоб не повторить. — Я приближаю лицо к Лее, не отрывая взгляда.

Васильевна смеётся.

— Боже, как вы хорошо спорите. Прямо как герои выбранных вами же книг. У каждого своя правда. И оба — правы.

Мы замолкаем, но ещё несколько долгих секунд сверлим друг друга глазами, продолжая спор мысленно. Лея отворачивается первая, и я замечаю, как она аккуратно подгибает уголок листа в тетради. Интересно, это способ контроля через мелочи или какая-то привычка?

Я не знаю, что за чертовщина между нами — но это грозит перестать быть просто совместным проектом.

— Ты правда веришь, что любовь не может убить? — спрашиваю тихо, без вызова, пока Васильевна делает дополнительные пометки.

Лея снова смотрит на меня. Глаза светятся, но свет — тусклый, как от фонаря, оставленного в старом подвале.

— Если она убила — значит, была настоящей, — шепчет едва слышно. — Иначе зачем бы умирать?

Васильевна ничего не говорит. Только пьёт свой чай, как будто это просто урок, просто проект, просто двое подростков спорят о литературе.

А на самом деле — спорят о себе.

Мы провели пару часов, споря, соглашаясь, составляя структуру и список произведений, которые в итоге возьмём в проект. У меня — всё, что заканчивается трагедией. У неё — только истории с любовью и светом. Думаю, не стоит уточнять, у кого список оказался длиннее. Я не понимаю, где и как она накопала эти романы — многие даже не читал. Ну, разве что «Капитанскую дочку», что-то из Тургенева в школьной хрестоматии — и на этом всё. Ну, Грина ещё. Но мне этого достаточно, чтобы с уверенностью утверждать: любовь — всегда трагедия.