Не молчи, если хочешь остаться

Глава 12

Иногда чужая тишина говорит громче любых признаний

Лея

Будильник зазвенел в 06:45, как будто и не было бессонной ночи, как будто всё по-прежнему. Он звенел бодро, будто мог переорать тишину внутри. Я выключила его с первого удара — и осталась лежать.

Потолок был всё тем же: шероховатым, скучным, белым. Ни одной подсказки о том, как быть, ни одного намёка, что делать, если вчера тебе сначала стало тепло, как не бывало, а потом — снова холодно.

Я встала по инерции, как будто тело жило отдельно, не спрашивая. На автопилоте потянулась за джинсами, вытерла запотевшее зеркало в ванной, но не посмотрела себе в глаза. Волосы затянула в тугой хвост — лишь бы не мешали, хотя знала, что это бесполезно. Пряди, такие же непослушные и хаотичные, как моя жизнь, вырвутся на свободу через пять минут. Зеркало всё равно отразило что-то знакомо-усталое.

Ничего. Ты же умеешь. Делать вид, что всё нормально — твой личный спорт.

На кухне пахло кофе — бабушка уже уехала, хотя я даже не знаю, куда она уезжает так рано. Я бы сказала, что по традиции в поликлинику или в банк, но это не про Ба. Скорее всего, она записана на какой-нибудь маникюр или тайский массаж. На столе осталась записка:

"Не забудь поесть. И дыши, Лея. Это важно".

Я с усилием впихнула в себя один кусочек тоста. Механически. Ни вкуса, ни ощущения, что еда опускается в желудок, не было. Только пустота. Как будто всё внутри — заклеено.

Накинула куртку, засунула книгу в рюкзак — не учебник, ту самую. Про любовь. Про чувства. Про то, чего, кажется, я теперь не понимала.

Почему он ушёл? Почему ни слова? Почему так быстро исчез — будто ничего не было? Или и правда — не было?

Я выдохнула резко, дыхание вырвалось облачком пара — на улице было свежо. Морозно.

Не думай. Просто иди. Просто день. Просто школа.

Но каждый шаг назад в обычную жизнь только громче вызывал в памяти: его взгляд, ускользающий, отстранённый; его рука, перевязанная бинтом; его голос — глухой, сдержанный, будто каждое слово давалось с боем.

И та фраза. Хриплая.

Я не хочу дружить.

А чего ты хочешь, Майки? — отозвалось во мне, но уже поздно.

В школе стало тихо, непривычно — так, как бывает только после последнего звонка. Когда коридоры пустеют, и даже стены будто выдыхают, устав от дневной суеты.

Проект почти доделан, встреч в библиотеке больше не будет. На следующей неделе мы внесём последние коррективы и презентуем Катерине Васильевне. Не знаю, что чувствую по этому поводу. Я в принципе после вчерашнего теперь не знаю, что чувствую. А главное — что чувствует он.

Я сидела в углу пустого класса, подальше от окна, вцепившись в край стола. Ногти упирались в шершавую фанеру, но боль едва ощущалась. Всё внутри уже гудело другим — давним, привычным, но всё ещё невыносимым.

— Лея, как хорошо, что я тебя застала, — радостным голосов возвещает Катерина Васильевна, заглянув в класс. Лёгким шагом подлетает ко мне. — Я посмотрела в личном деле, ты занималась танцами?

Я чувствую, как тошнота подкатывает к горлу и потеют руки. Перед глазами мелькают картинки: разорванное платье, залитая кровью футболка, больница. Пытаюсь что-то ответить, но ком в горле мешает дышать, не то что говорить.

— Ты бы не хотела подготовить номер к новогоднему празднику, мне кажется, было бы здорово. Мы бы могли сделать инсценировку бала Наташи, — улыбается Катерина Васильевна, но, видимо, замечает мое учащённое дыхание, и улыбка постепенно меркнет.

— Нет, — еле выдавливаю я хриплым голосом.

Катерина Васильевна присаживается рядом, я жду, что начнёт уговаривать или даже осудит, но она нежно сжимает мою руку и уже тише произносит:

— Не волнуйся, я просто предложила. Мы придумаем что-нибудь другое.

Я чувствую в её голосе понимание и поднимаю взгляд. Она смотрит на меня не с жалостью и не со злостью, я замечаю сочувствие, понимание, как будто она может пробираться в мысли, в душу человека и читать его. Мои глаза наливаются слезами, но я не плачу, я не даю им пролиться.

— Я могу помочь как-нибудь иначе, — выдавливаю из себя, сама не понимая, почему мне важно показать ей своё небезразличие, свою благодарность. Она легко улыбается, протягивает руку ко мне и поправляет выпавшую прядь, стирает большим пальцем слезинку — все-таки скатилась одна — и говорит уже бодрее:

— А знаешь, да, ты бы мне очень помогла, если бы подкинула идей для сценария. Я совсем не шарю, — ухмыляется она, сделав акцент на последнем слове, — в том, чем сейчас живёт молодёжь. А праздник хочется сделать актуальным.

— Я так-то тоже не особо шарю, — хмыкаю и даже удается улыбнуться, — но сделаю, что смогу.

— Вот и договорились, — Катерина Васильевна хлопает мена по руке и поднимается. — Ты можешь посидеть тут сколько нужно, — говорит она и выходит из кабинета.

Будто мало мне всех навалившихся переживаний, снова позвонила мама. Как всегда — с улыбкой в голосе, как будто за последние месяцы ничего не происходило. Как будто она не пропадала. Как будто не обрушивала мою жизнь в очередной раз. Мать снова настаивала на встрече так, будто мы старые приятельницы, будто для нас обычное дело проводить вместе выходные за прогулками по ТЦ и просмотром кино. Как будто я не переехала к бабушке, потому что мать уехала за каким-то очередным мужиком. Как будто дыра в моей груди — это просто настроение. Я в этот раз не кричала, не бросала трубку, просто сказала: "Хорошо". Потому что устала бороться, потому что уже не знала, есть ли вообще смысл. Я перестала в принципе понимать, что движет людьми: когда они остаются и когда они уходят. Я пытаюсь отвлечь себя мыслями, что нет моей вины в том, что меня оставляют, я не несу ответственность за поступки и решения других людей. Но разве от этого осознания становится легче? Разве от это перестает меньше болеть?