Не молчи, если хочешь остаться

Глава 13

Ближе всего становятся те, с кем ты не хотел сближаться

Лея

После той презентации на региональной конференции, после моего негласного признания со сцены, мы ничего не обсуждали, не говорили прямо, не проговаривали вслух. Но между нами что-то изменилось.

Теперь мы вместе. Не как пара, просто… вместе. Проводим время, не прикрываясь проектом, смеемся над странными штуками в магазине, делаем вид, что не замечаем, как часто смотрим друг на друга. Мы не держим друг друга за руки — и всё равно чувствуем прикосновения. Мы не называем это никак — и всё равно это что-то есть. Пока это всё, на что мы оба готовы. Маленькими медленными шагами.

И вот сейчас мы прячемся от дождя под навесом у парка. Застал нас внезапно, ещё пять минут назад светило солнце, а сейчас полил настоящий, весенний дождь, со стуком по крыше и запахом мокрой травы. Людей рядом нет. Только мы, и тёплый воздух, и тишина, которая уже не пугает.

Он касается моей руки — неуверенно, как будто случайно, но пальцы остаются. Я не отнимаю. Долго смотрим друг на друга. И он вдруг отворачивается, стряхивает капли с ближайшего куста роз и начинает говорить. Просто так, будто больше не может держать внутри.

— Когда я злюсь, а злюсь я часто, то иду в зал, — говорит он. — Бью грушу, пока руки не онемеют. Иногда после кошмаров, после снов об… огне и аварии. О людях, которые там, которые зовут, а я не могу ничего сделать.

Он поворачивается в этот момент ко мне и смотрит пронзительно. В его глазах плещется вина. Я не спрашиваю ничего, лишь крепче сжимаю руку, жду пока продолжит, если готов. Он снова отворачивается куда-то в сторону, в дождь, в воспоминания, внутрь себя, туда, где эта боль.

— Гнев вырывается, когда что-то рвёт внутри, и я не знаю, что с этим делать.

Пауза.

— Иногда мне кажется, я так живу: сжав кулаки. И если отпустить — всё посыпется.

Он вздыхает.

— Я не умею быть рядом с кем-то, кроме Наны и её семьи. — Я обращаю внимание, что он не называет их своей семьёй. Задумываюсь: он не позволяет себе чувствовать частью семьи или они держат его в стороне. Но ответ получаю в его признании: — Не верю, что можно не потерять. Каждый день с детства мне кажется, что вот сегодня и Нана с Арсом уйдут. И ты уйдёшь. Опять.

Он снова смотрит на меня, на этот раз с болью в глазах.

— Мы были мелкие, но я запомнил. Ты просто исчезла из сада, а я — остался с этой пустотой. И я не знал, что с тобой. Вонючка, — он горько усмехается, когда вспоминает, как мы называли воспитательницу, которая ненавидела детей, точнее конкретно двух детей — нас. Но он продолжает: — Думал, что сделал что-то не так, что ты ушла из-за меня.

Я прикусываю губу. Сердце стучит в горле.

— Я не хотела, — тихо говорю, ощущаю, как слёзы наворачиваются на глаза. — Мама забрала меня. Решила, что вдруг понадобилась. Она всегда так: появляется, когда кто-то её бросает, и тащит меня с собой, потому что «любит» и я её «единственное счастье». А потом — исчезает снова, в чьей-то тени. Или ещё хуже, приводит тень в дом.

Он молчит. Я кладу голову ему на плечо. Это сейчас так просто и так страшно. Он отпускает мою руку и приобнимает меня.

— В пятнадцать у неё был новый. Очередной. Вечером перед выступлением на конкурсе влез ко мне в комнату пьяный, разрезал платье, разозлился, что не захотела поехать с ними. Порезал подбородок.

Я провожу пальцем по шраму. Мы никогда не обсуждали его, но мне почему-то интересно, замечает ли Майки его, считает ли, что я некрасивая, что я уродка. Оттряхиваю эту мысль.

— На следующий день партнёр по танцам, когда увидел меня в другом платье и с этим… — я замираю, воспоминания в этот раз гораздо болезненнее, не знаю, почему. Возможно, потому что сейчас я боюсь услышать то же самое от Майки. — Сказал, что не выйдет на паркет с уродкой.

Майки резко поворачивает ко мне голову. Глаза злые, но он молчит, только крепче сжимает челюсть и сильнее прижимает меня к себе. И я чувствую, что мои страхи напрасны. Он будет рядом. Дальше продолжать становится легче.

— Через пару недель я смогла вернуться в студию, но он уже танцевал с другой. Он был моей первой любовью, как мне тогда казалось.

Улыбаюсь, горько.

— Но, наверное, я просто хотела, чтобы хоть кто-то не отворачивался от меня, не искал замену, не оставлял меня на втором месте.

Майки кладёт подбородок мне на макушку. Мы сидим под навесом, слушаем, как он стекает с крыши длинными прозрачными нитями. Не говорим больше ни слова. И мне кажется, что в этом молчании — больше, чем в любом признании.

Майки

Я слушаю, как она говорит, и внутри всё кипит. Я злюсь. На того мудака-отчима. На парня, который называл себя её партнёром, а оказался трусом и лжецом. Злой на себя — за то, что меня там не было, что не знал, что не мог защитить. Хотя тогда я вообще не знал, где она. Но теперь она рядом. Хрупкая, тихая. Сильная — несмотря на всё. И сейчас я могу быть рядом, могу защищать, даже если она способна справиться сама.

И мне хочется свернуть кому-нибудь челюсть. А потом — просто обнять её, чтобы она знала, что теперь не одна, что если кто-то тронет — станет моей грушей. Айдар вон уже жалуется, что все потрепанные, другим не на чем заниматься. На днях был в гостях и тонко, в своей манере булыжника, запущенного в огород, приедъявил Арсу и выторговал новые груши. И я рад, потому что злость не исчезнет окончательно и её куда-то надо будет девать. Мысленно усмехаюсь.