Не молчи, если хочешь остаться

Глава 15

Жизнь редко спрашивает, когда тебе удобно рушить стены

Майки

Я прихожу домой, швыряю рюкзак под стол и падаю на диван. Сижу так минут пять, просто уставившись в потолок. В груди — ком, горло сдавило так, что не продохнуть. В голове — Лея.

Всё же надо было зарулить в зал, выйти на ринг с Айдаром. Сейчас состояние напроситься на бой. Выбить из себя это всё.

Ана заходит в комнату с чашкой кофе. Останавливается, присматривается.

— Опять поссорились?

Я не отвечаю. Я научился быть сильным. Так хорошо, так убедительно, что забыл, как просить о помощи. Но мы постепенно учимся с Наной говорить, точнее она ненавязчиво, легко, учит меня говорить с ней, быть открытым и не хранить тайн. Не считать за слабость, если хочется излить душу, поделиться проблемой, с которой не справляешься.

И я понимаю, что любой мой поступок или проступок встретит понимание, я не поймаю осуждение или упрек, я знаю, что меня услышат, поддержат и вместо сокрушательств об уже произошедшем будут вместе со мной думать, что можно сделать дальше. У меня идеальная семья, и я это понимаю. Но не могу простить свою неидеальность, выбивающуюся из картинки.

Нана и Арсен проговаривают всё, что чувствуют. На прошлой неделе они спокойно обсуждали, как Нана забыла отправить отчет, из-за которого компания понесла убытки. И я слушал, как они решают проблему вместе. И так было всегда. А я почему-то боюсь, почему-то думаю, что в моей ошибке точно обвинят меня. И сейчас я чувствую с одной стороны злость на Лею, но с другой стороны испытываю вину, потому что меня не было рядом, потому что не предвидел, не предотвратил.

Она делает глоток, садится рядом. Молчит. Потом:

— Рассказывай.

Я выдыхаю. Первая реакция — закрыться, свалить в комнату и не выходить. Но я начинаю говорить: сдержанно, кусками, перескакивая. Про нас, про прошлое, про фото, про то, как Лея снова стала отстранённой, как сорвалась, как сказала, что не готова.

— А потом я… я взорвался. Сказал, что если уйдёт, это будет уже её выбор. Не знаю, зачем. Просто не мог больше. Нана, во мне столько гнева.

Нана кивает, медленно, невесомо кладёт ладонь на мою щёку.

— Знаешь, что вижу? — говорит она. — Ты не злишься на неё. Ты злишься на то, что она уходит, как тогда. Потому что для тебя это — как заново пережить старую потерю.

Я сглатываю. Попадает точно. Она продолжает:

— А для неё... это всё как лавина. Ты для неё — свет, который она боится не удержать, потому что никто и никогда раньше не держал её по-настоящему. Ни мать. Ни тот придурок. Никто. Только пообещают — и исчезают. А ты… ты стал важным. А важное — страшно терять.

— А я что, не боюсь?! — срываюсь. — Я тоже не железный, Нана. Я... Я не могу притворяться, что мне всё равно, когда она отдаляется, что я не боюсь, что меня снова все бросят. — прикусываю язык, заметив, как Нана слегка вздрагивает. Я смотрю на неё виновато, — прости…

Она переносит руку мне на плечо и слегка сжимает.

— Ты не обязан. Просто если хочешь быть рядом — прими, что ей нужно время. Прими, что у неё есть шрамы, и не все из них от заживающих ран. Некоторые всё ещё кровоточат. Не лезь туда с ножом, даже из любви.

Я опускаю голову, сжимаю в руках.

— А если я не выдержу? — шепчу.

— Тогда скажи честно, но не ломай ни себя, ни её. Просто помни: если человек боится любить — это не значит, что он не любит. Это значит, что он обжёгся так сильно, что до сих пор щемит.

Я молчу, потому что знаю их историю с Арсеном. Они тоже боялись любить, боялись признаться, боялись, что чувство вины разрушит всё, боялись, что не заслуживают любви.

Я резко пододвигаюсь и обнимаю её, долго, крепко, как в детстве, когда прятал свои слёзы от неё, когда нам обоим было нужно почувствовать опору, когда хотелось знать: ты не один, даже если все ушли.

Отстраняюсь и киваю.

— Спасибо, Нан.

Она улыбается и ерошит мои волосы, а потом встаёт, идёт к двери.

— Ты сильный, Майки. Но не пытайся быть бронёй. Иногда лучше быть просто плечом.

Лея

Я лежу на боку, лицом к стене. Тепло под одеялом, но внутри всё будто в мелких трещинах. Как фарфор, которому не повезло оказать в кривых руках, поэтому он теперь избегает любых, даже любящих рук. Комната полна тишины, но каждая мысль — будто выстрел.

Я снова и снова возвращаюсь к его глазам, к его голосу, к его сообщению, которое пришло полчаса назад:

Лемайкиозавр: Если тебе нужно время — я уйду, но не перестану быть рядом.

А я… Я не ответила, я всё равно отпустила. Потому что страшно. Потому что опять эти взгляды, опять чужие шепотки. Опять это чувство — будто я снова девочка, которой сказали, что она уродка, и все поверили.

Дверь приоткрывается — скрипит, как всегда. Бабушка. Входит тихо, как кошка. Присаживается на краешек кровати. Молчит, а я не поворачиваюсь.