Не молчи, если хочешь остаться

Глава 16

Даже самые тёмные времена кончаются.

Важно помнить, ради кого ты дождёшься рассвета.

Лея

Я сижу на полу, спина опирается о кровать, в руках — третья часть Парней. Читаю и рыдаю, как дура. Нет, хуже. Как человек, который понял слишком много и слишком поздно. Тут каждое слово — в сердце. Каждая строчка — о нас. Как будто кто-то вскрыл мне грудную клетку, достал все страхи, обиды, прошлое, и аккуратно разложил по абзацам.

Я всхлипываю, шмыгаю носом, пытаюсь найти в аптечке корвалол — не нахожу. На вопрос бабушка только закатывает глаза:

— Ты у меня ещё валидол поищи.

Возвращаюсь ни с чем. Смотрю на книгу и меня мотает от желания выбросить её в окно за ту боль, которую ощущаю, до желания перечитывать снова и снова, облить слезами страницы, пока они не свернутся от влажности. Бабушка жестока, но её средство работает безотказно. Видимо, мы приходим к истине и исцелению всегда через боль, неважно — внешнюю или внутреннюю.

Я понимаю, что уже неважно — что скажут другие, кто как посмотрит, что будет потом. Потому что потом может не быть. Может остаться только это глупое «а если бы», с которым жить — страшнее, чем с любым отказом или болью.

Лучше иметь и потерять, чем не иметь вовсе.

Я понимаю это не головой. Костями, кожей, каждой клеткой. Пальцы дрожат, когда открываю чат.

Я: Ты нужен мне

Просто. Без декораций. Без оправданий.

Лемайкиозавр: набирает сообщение…

Сообщение так и не приходит. Начинаю ходить из стороны в сторону, думаю о том, чтобы позвонить. Не отвечает. Спускаюсь вниз, узнать у бабушки, вдруг она знает где живут Давыдовы. Бабушка слушает и смотрит внимательно. Улыбается и идёт на кухню.

— Сядь. На, пей и дыши. До другого ещё не доросла, так что успокаивайся безалкогольным глинтвейном.

Мы сидим в тишине, слышны только мои шумные глотки. Она читает очередной роман и периодически ворчит под нос. И меня как ни странно хорошо отвлекает. Я переключаюсь на наблюдение за бабушкой.

Пока не подрываюсь от неожиданного и резкого звонка в дом. Вскакиваю, чуть ли не бегу и слышу вслед хмыканье бабушке и как она напевает «Любовь нечаянно нагрянет…»

Открываю дверь и вижу его. Чуть растрёпанный, под мышкой какой-то свёрток, в руке — какая-то потрепанная книга. На лице — то самое выражение, от которого я всегда таю, даже если уверяю себя, что нет.

Он поднимает вторую руку, делает наш детский жест — пальцы, как у динозавров.

— Лемайкиозавры никогда не оставляют друг друга и всегда находят, — произносит хрипло, с лёгкой улыбкой и теплотой в глазах. С надеждой.

Я всхлипываю. Смеюсь. Плачу и смеюсь одновременно. Тяну к нему руку, и мы соединяем пальцы — точно так, как в детстве. Смотрим на руки, потом в глаза, немой диалог длится секунду, а может — вечность. А потом он резко притягивает меня к себе, обнимает крепко, упрямо, как будто больше никогда не отпустит. Я дышу им. Я дышу. И чувствую, как он зарывается в мои волосы, слышу, как громко бьётся его сердце. За каждую секунду рядом я буду благодарна и ни о чем не пожалею. Оно того стоит. Оно стоит всего.

Мы стоим так, прижавшись, пока из глубины квартиры не раздаётся:

— Молодёжь, закройте дверь! Моим старым костям дует!

Мы оба хихикаем и отрываемся друг от друга. Я захлопываю за ним дверь, беру его за руку и тяну в гостиную.

— Пойдём, Лемайкиозавр. Нас бабушка ждёт.

Мы заходим на кухню, а бабушка уже закидывает корицу в сотейник, будто знала, что он придёт. Или просто всегда готова ко всему. На столе пицца из духовки — с тонким тестом, много сыра и её любимыми помидорами черри. Майки улыбается и хмыкает — он помнит, как в прошлый раз переел этой пиццы и потом страдал, но снова отрезает себе кусок.

— Ну, рассказывайте, лебеди, — говорит бабушка, с прищуром размешивая свой напиток от всех бед и снимая с огня. — Плакали, смеялись, теперь жуйте. Пока молодые — всё надо успеть. И сердце разбить, и обратно склеить.

Я смеюсь, Майки качает головой, словно смущается, но глаза у него светлые. Мы садимся за стол и, когда я хочу обойти стол и сесть напротив, бабушка «случайно» роняет меня на стул рядом с Майки. И делает вид, что не заметила.

— Лея, осторожно, чуть не пролила на тебя горячий глинтвейн! Что бы мы потом делали? — она делает театральную паузу и продолжает: — Чай пили?

Мы с Майки сперва переглядываемся от такого неожиданного поворота, потом прыскаем, но не сдерживаемся и начинаем смеяться в голос.

— Ба-а-а, — тяну я, хватаясь за живот. Она только фыркает в ответ, так, что человек, не знающий её, не разобрал бы: шутит она или серьёзно.

— А вы, молодой человек, — бабушка поворачивается к нему с таким тоном, что он аж приосанивается от напряжения, — случайно не умеете шторы вешать? А то у меня карниз, похоже, влюбился и упал.

Майки растерянно смотрит на неё, потом на меня, потом снова на бабушку. Ну, что могу сказать, сил, крепких нервов и отменного чувства юмора. Иначе с бабушкой не поладить.