Не моя кровь, но мое сердце

Глава 10

Сергей замер, не дыша, ладонь все еще прижата к ледяной щеке Элиры. Тот слабый толчок тепла под его рукой мог быть игрой воображения. Отчаянием, высекшим искру надежды из глухого мрака. Но веки дрогнули. Снова. Почти незаметно. Как крылья бабочки, замерзающей на морозе.

"Элира?" – его голос сорвался на шепот, хриплый от напряжения. Он наклонился ниже, почти касаясь лбом ее лба, пытаясь уловить хоть малейший признак жизни в этом мраморном лице. "Проснись, пожалуйста. Ты слышишь?"

Ничего. Только всепроникающий холод, исходящий от ее кожи, и влажный запах осеннего парка, такой знакомый и такой чуждый после кошмара Полуночного Двора. Он провел пальцем по ее губам – бледным, твердым, как сосулька. Ни дыхания. Ни биения пульса на тонкой шее. Она была статуей. Прекрасной, мертвой статуей из черного льда, упавшей на холодную землю.

Отчаяние, черное и липкое, накатило волной. Он вытащил ее оттуда! Из самого сердца Вечной Ночи! Заплатив невероятную цену – их странной, вспыхнувшей светом связью. И вот она здесь. Рядом. Но утраченная навсегда. Плата оказалась слишком высокой.

Сергей сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была якорем. Он не мог сдаться. Не здесь. Не после всего. Он собрал остатки сил, поддел Элиру под плечи и спину. Ее тело было невероятно тяжелым, как будто вытесанным из настоящего камня, и холод его пробирал до костей даже через одежду. С трудом, спотыкаясь, он поднял ее на ноги, поддерживая, чтобы она не рухнула обратно. Ее голова бессильно упала ему на плечо, черные волосы смешались с его светлыми.

"Держись," – прошептал он ей, хотя знал, что она не слышит. "Мы почти дома." Дом. Это слово прозвучало горькой насмешкой. Где его дом теперь? В общаге? Среди людей, которые никогда не поймут? Рядом с ледяной статуей вампирши, принесенной из кошмара?

Он потащил ее. Не к выходу из парка. Туда, где знал укромное место – старый полуразрушенный домик сторожа, заброшенный годами. Туда не заглядывали даже бомжи. Каждый шаг давался с трудом. Вес Элиры, ее холод, парализующий руку, которой он ее обхватил, и всепоглощающая усталость. Но он шел. Потому что остановиться – значило признать поражение. Признать, что все было зря.

Он втолкнул плечом прогнившую дверь домика. Внутри пахло плесенью, пылью и мышами. Лунный свет, пробивавшийся через разбитое окно, серебрил клочья паутины и груду какого-то хлама в углу. Сергей осторожно опустил Элиру на относительно чистый участок пола, подстелив свою куртку. Она легла беззвучно, как кукла, ее глаза были закрыты, лицо – спокойной маской смерти. Только на лбу, где он касался ее своим теплом, остался едва заметный, влажный отпечаток.

Сергей опустился рядом на колени. Теперь, в относительной безопасности, отчаяние вернулось с новой силой. Что делать? К кому обратиться? Врачи? Они констатируют смерть от переохлаждения, а потом начнутся вопросы, на которые нет ответов. Или… она не совсем мертва? Тот толчок? Дрожь век?

Он снова прижал ладонь к ее щеке. Лед. Но под ним… казалось, что-то есть. Глубинный холод, не статичный, а пульсирующий. Как будто сердце где-то в глубине все еще билось, но не кровью, а ледяной силой, заковавшей ее тело в эту гробницу. Он вспомнил, как ее холод менялся рядом с ним. Как он становился менее убийственным. Как она сама говорила о его тепле, жгущем ее изнутри.

*Твое тепло… оно как факел…*

Безумная мысль родилась в отчаявшемся уме. Если ее холод реагировал на его тепло тогда, может… может сейчас? Может, ему нужно согреть ее? Не снаружи. Изнутри. Как она пыталась сделать с ним в темнице, но наоборот.

Он не думал о логике. О последствиях. Он действовал на инстинкте, на последней искре надежды. Сергей наклонился к ее лицу. Его губы дрожали. Он вдохнул, собирая в легкие весь свой жар, всю свою жизнь, всю ярость и тоску по той странной, опасной девушке, что стала для него всем в этом безумном мире. И выдохнул. Теплый воздух коснулся ее ледяных губ.

Ничего. Ни малейшей реакции. Он повторил. Снова. И снова. Дыша на ее губы, на щеки, на лоб, пытаясь вдохнуть хоть каплю своего тепла в ее окаменевшее тело. Он растирал ее холодные руки своими ладонями, пытаясь разогреть их трением. Он прижимал ее ладонь к своей щеке, к губам, шепча бессвязные слова: "Вернись. Пожалуйста. Ты же обещала. Вместе. Ты не можешь… не можешь вот так…"

Его дыхание становилось клубами пара в холодном воздухе сарая. От его усилий по телу пробегала дрожь. А Элира оставалась недвижимой. Ледяной. Мертвой. Безумие его попытки стало очевидным. Он сидел на холодном полу, держа ее холодную руку, и чувствовал, как последние силы покидают его. Слезы, горячие и беспомощные, выступили на глазах и тут же заледенели на ресницах. Он опустил голову на ее грудь, туда, где должно было биться сердце, и ощутил только безжалостный, всепоглощающий холод камня.

"Прости," – прошептал он, голос срываясь. "Прости, что не спас…"

И тогда он почувствовал это. Не под головой. В руке. В той самой руке Элиры, которую он сжимал в своих, пытаясь согреть. Слабый, едва уловимый ответный толчок. Сильнее, чем на поляне. Как будто что-то огромное и спящее подо льдом шевельнулось.

Сергей замер, не дыша. Он поднял голову, уставившись на ее лицо. Ничего. Но он *чувствовал*. Не тепло. Вибрацию. Глубокую, ритмичную пульсацию холода, которая вдруг… изменила рисунок. Стала чуть чаще. Чуть сильнее.

Он посмотрел на место, где его слеза упала на ее мраморную кожу груди. Капля замерзла, как бриллиант. Но под ней, в глубине черного льда, ему показалось, что на миг мелькнул слабый, синеватый отсвет. Как эхо ее былой силы.

Сергей медленно поднял руку. Не для того, чтобы снова дышать на нее. Он коснулся пальцем замерзшей слезы на ее груди. Лед был гладким и смертельно холодным. Но под его прикосновением… нет, не лед растаял. Камень подо льдом? Он почувствовал едва заметную трещинку. Микроскопическую. Идущую от его слезы вглубь.

Он пристально вгляделся в ее лицо. В уголок губ. Там, где всегда была едва уловимая линия скепсиса или печали, он увидел нечто новое. Не движение. Изменение структуры. Микроскопическую сеточку, как на фарфоре, который вот-вот треснет. Ледяной панцирь, сковавший ее, был не вечен. Он был поврежден. Его тепло, его слезы, его отчаянные попытки – они сделали свое дело. Оставили след. Начали процесс.