Не моя кровь, но мое сердце

Глава 12

Трещины. Они были его картой, его календарем, его единственным доказательством того, что время не остановилось. Сергей сидел, скорчившись на холодном полу сарая, и изучал ледяное лицо Элиры при тусклом свете нового утра. Паутинка трещин, появившаяся ночью, не исчезла. Она углубилась, стала рельефнее, как русла невидимых рек на черной пустыне. От точки между бровей лучи расходились к вискам, одна особенно глубокая щель шла через левую скулу к углу замерзших губ. Лед там казался тоньше, почти прозрачным, и сквозь него угадывалось что-то темное и плотное – не камень, не плоть, а сама сущность, сжатая до невероятной плотности.

Он не слышал больше вибрации. Не видел открытых глаз. Но знание, что она там, внутри, борется, согревало его изнутри сильнее любого костра. Он продолжал говорить с ней. Теперь не только о прошлом, но и о будущем. О том, куда они пойдут, когда она проснется. Как он спрячет ее в мире людей. Как они будут жить, прячась от солнца и от воспоминаний о Полуночном Дворе. Его слова были воздушными замками, построенными на льду, но он верил в них. Верил в *их*.

Голод стал постоянным спутником, острым кинжалом под ребрами. Жажда сушила горло. На третьи сутки (или четвертые? он потерял счет) Сергей рискнул выбраться из сарая в сумерках. Он должен был найти еду. Хотя бы яблоко с брошенного сада на краю парка. Хотя бы воду, не пахнущую ржавчиной.

Воздух был холодным, прозрачным после недавнего дождя. Парк казался пустынным и безопасным. Слишком безопасным. Шестое чувство, обострившееся в кошмаре, заставило его оглядываться, прислушиваться к каждому шороху. Он нашел несколько перезрелых, подбитых яблок под старыми деревьями, набрал в сложенные лодочкой ладони воды из ручья. Добыча была жалкой, но победа.

Он уже направлялся обратно к сараю, когда ветер донес запах. Не гнилых листьев. Не сырой земли. Сладковатый, металлический, отвратительно знакомый. Запах крови. Свежей крови.

Сердце Сергея упало. Он замер за толстым стволом дуба, вцепившись пальцами в шершавую кору. Запах шел с востока, от глухой части парка, где даже днем не ходили люди. Оттуда же донесся звук. Не крик. Приглушенный хрип, быстро оборвавшийся. Потом – тихий, довольный чавкающий звук. И смех. Легкий, изысканный, полный холодного удовольствия. Смех Дариуса.

Они были здесь. Искали. И нашли… кого-то другого. Пока что.

Сергей прижался к дереву, стараясь не дышать. Ужас сковал мышцы. Дариус был рядом. Значит, стражи или другие вампиры могут быть рядом. Они почуяли? Энергию пробуждения Элиры? Его собственный страх? Или просто рыскали по парку, проверяя последнее место разрыва миров?

Чавекающий звук прекратился. Тишина повисла тяжело, налитая угрозой. Потом – шорох шагов по мокрой траве. Не спешащих. Изысканных. Направляющихся… не прямо к нему, но в сторону сарая? Или это паранойя?

Сергей не стал ждать. Он рванул прочь от дерева, не по прямой, а зигзагами, используя кусты и неровности рельефа как укрытие. В руках он сжимал свои жалкие яблоки, как каменные ядра. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Каждый шорох за спиной казался погоней.

Он ворвался в сарай, захлопнув за собой прогнившую дверь, как мог. Прислонился к ней спиной, слушая. Ничего. Только стук собственного сердца и шум ветра в листве. Может, пронесло? Может, Дариус не почуял его?

Он подошел к Элире, опустился на колени. Ледяное лицо с его трещинами было таким же, как он оставил. Без изменений. Без признаков того, что она почувствовала опасность. Он протянул руку, чтобы коснуться одной из глубоких трещин на ее скуле, поделиться своим ужасом, своей тревогой.

И не успел пальцы коснуться льда.

Снаружи, совсем близко, раздался голос. Сладкий, как патока, и острый, как бритва.

"Знаешь, кузен, этот парк просто восхитителен осенью. Воздух такой... насыщенный. Запах разложения, надежды... и страха. Особенно страха." Пауза. Шаги приблизились к сараю. "И еще тут пахнет... домашним очагом. Нет, не так. Ледяным пленом. И предательством крови."

Сергей замер. Ледяная волна страха прокатилась по спине. Дариус стоял за дверью. Он знал.

"Я знаю, ты там, мышонок," – продолжил Дариус, его голос был почти ласковым. "И знаю, что ты прячешь. Мою дорогую кузину. Довольно неловкая ситуация, не находишь? Она должна была вернуться к отцу. Или умереть. А вместо этого... играет в спящую красавицу в обществе какого-то теплого комочка." Дверь слегка дрогнула – Дариус, должно быть, прислонился к ней. "Открой, мышонок. Будь гостеприимен. Дай мне взглянуть на нее. Я обещаю... я буду нежен."

Сергей молчал. Его взгляд метнулся по сараю в поисках оружия. Старый лом? Ржавая лопата? Все было слишком далеко. Он сжал кулаки, готовясь к худшему. К смерти. Но не к тому, чтобы отдать ее.

"Молчишь?" – Дариус вздохнул с преувеличенной грустью. "Ну что ж. Тогда я войду сам. Вежливость – вежливостью, но голод... он не знает церемоний."

Дверь с грохотом распахнулась. Дариус стоял в проеме, залитый косыми лучами вечернего солнца, которое ему, казалось, не причиняло вреда. Он был безупречен – бархатный камзол без единой складки, светлые волосы убраны назад, на губах играла легкая улыбка. Только золотые глаза горели холодным, нечеловеческим голодом. И на уголке его рта алела капелька свежей крови.

Его взгляд скользнул по Сергею с презрительным безразличием и устремился на фигуру под мешками. Улыбка Дариуса стала шире, обнажив острые клыки.

"А вот и наша сонная принцесса," – он сделал шаг внутрь. Воздух вокруг него стал гуще, холоднее. "Как трогательно. Ты укутал ее, мышонок? Пытался согреть?" Он фыркнул. "Пустая трата времени. Ее холод... он вечен. Как и ее долг перед кланом." Он протянул руку, чтобы сдернуть мешки с Элиры. "Пора заканчивать этот фарс и..."

Он не закончил. Его рука замерла в воздухе. Золотые глаза сузились, улыбка сползла с лица, сменившись настороженностью, а потом – чистым, первобытным страхом.

Лед на лице Элиры *зашевелился*.

Не растаял. Затрещал. Трещины – те самые, что Сергей изучал часами – начали расширяться с леденящим скрипом. Из глубин льда, сквозь сетку расколов, пробился свет. Не синий, как раньше. Не белый, как в ту ночь. Золотистый. Теплый. Как первый луч солнца на снегу. И в этом свете, в самой глубине, где должны были быть глаза, вспыхнули две крошечные точки. Не холодные звезды. Искры. Золотые искры жизни, гнева и пробуждающейся невероятной силы.