( Не) нужная дочь

Глава 5 Наталья

Дети уже на ногах, вокруг шум и громкий гул. Они кричат, бегают, вовлеченные в свои игры. Но Вера стоит в углу игровой комнаты, обнимая своего медвежонка, словно невидимая стена из страха и одиночества держит ее на расстоянии. Ее маленькие пальцы сжимают игрушку так крепко, будто она единственная связь с безопасностью. Больно смотреть на нее. Глаза тусклые и усталые, она такая малышка. Нежная, домашняя, за что с ней так? Когда она замечает меня, взгляд чуть теплеет, но радость все равно кажется приглушенной.

— Тетя Наташа! — срывается с ее губ почти отчаянно. Она бросается ко мне, словно боится, что я тоже исчезну.

Я присаживаюсь на корточки и обнимаю ее. Она вжимается в меня, дрожа, как испуганный зверек. Мне хочется сказать что-то ободряющее, но ком в горле мешает. Вера цепляется за меня, не отпуская.

— Доброе утро, солнышко. Как спалось? — спрашиваю я, проводя рукой по ее светлым волосам.

— Не знаю. Ты же останешься, правда? — ее глаза полны надежды.

— Конечно. Я всегда рядом, — отвечаю мягко и усаживаю ее за маленький столик. Мы проводим время за рисованием, но мысли мои заняты другим. Рядом подходит нянечка с хмурым выражением лица.

— Наталья, нужно что-то делать с этой девочкой, — шепчет она мне на ухо. — Она не разговаривает с другими детьми, почти ничего не ест. Это ненормально.

Я киваю, чувствуя прилив боли и бессилия. Вера замыкается, ее маленький мир становится все меньше и мрачнее. Я должна помочь ей, но как? Решаю, что лучше поговорить с ней прямо сейчас.

— Вера, а какой ты помнишь свою маму? — спрашиваю я, делая вид, что занята разложенными карандашами.

Ее лицо мрачнеет, словно от вопроса я дотронулась до старой раны. Она хмурится и отводит взгляд, взгляд медленно погружается в пустоту.

— Мама красивая… всегда пахнет духами. Но она не хотела со мной играть. Говорила, что я должна быть тихой и незаметной, — отвечает она едва слышно.

— А папу ты видела когда-нибудь? — осторожно продолжаю я.

— Нет, — Вера пожимает плечами. — Мама говорила у меня его нет.

Ее слова вонзаются мне в сердце, оставляя болезненный след.

— Так не бывает, — глажу ее по волосам с грустной улыбкой. — Папы должны быть у всех…

Вера растет с пустотой внутри, словно заброшенный дом, где нет тепла и света. Как я могу заполнить эту пустоту? Может, встреча с Инной даст хотя бы крупицу надежды.

В обеденный перерыв еду в центр. Пафосный ресторан встречает меня ледяным блеском стеклянных стен и ослепляющим светом люстр. Все вокруг кричит о роскоши и статусе, заставляя меня чувствовать себя чужой и никчемной.

Люди здесь не смеются, а лишь холодно улыбаются друг другу. Каждый взгляд напоминает мне, что я не из их мира. Каждый предмет здесь — как с обложки глянцевого журнала, идеально отполирован и демонстрирует чужой успех. Гости чинно беседуют за идеально сервированными столиками, а официанты с безупречным видом скользят между ними, как тени.

Я чувствую себя неловко, словно под микроскопом. Мой простой плащ и туфли явно выбиваются из общей картины. Официант, глядя на меня, еле заметно кривит губы, но не произносит ни слова. Я стараюсь держаться уверенно, хотя внутри все сжимается от напряжения.

Инна уже сидит за столиком. Она словно часть этого пафосного интерьера — идеальная, ухоженная, с осанкой, говорящей о годах привычки держать лицо. Ее взгляд колючий и изучающий, как у человека, привыкшего подчинять пространство вокруг себя. Ее костюм глубокого цвета морской волны подчеркивает безупречный вкус и статус. Свет от люстр играет на украшениях. Ее губы сжаты в тонкую, как лезвие, линию, а в холодных глазах отражается нетерпение и нежелание вести этот разговор. Она смотрит на меня так, будто перед ней появилась неприятная обязанность, от которой нельзя избавиться.

— Наталья? — произносит она холодно, поднимая одну бровь.

— Да, спасибо, что согласились встретиться, — отвечаю я, присаживаясь напротив.

— Давайте сразу к делу, — произносит она с холодной отстраненностью, скрестив руки на груди. Коротко и четко, без намека на интерес. Она здесь не для сочувствия. — У меня мало времени, и я не привыкла его тратить впустую.

Я сглатываю и собираюсь с мыслями.

— Речь о Вере. Она нуждается в помощи. Я не понимаю, как вы могли оставить ее, — начинаю я, стараясь держать голос ровным.

Инна слегка прищуривает глаза, ее взгляд становится колючим.

— А что вы понимаете? — ее голос звучит сдержанно, но остро. — Эта девочка не моя дочь. Ее мать была моей сестрой, но она умерла. А я просто не смогла справиться с этим... грузом.

— Грузом? — шепчу я, чувствуя, как внутри все закипает. Как можно так говорить про ребенка. Пусть и не родного, но все же столько лет она воспитывала Веру.

— Да, грузом, — отрезает Инна, откинувшись на спинку стула. В ее голосе звучит горечь, будто она давно носит эту тяжесть на своих плечах. — Вы не понимаете, что значит жить под постоянным давлением семьи, которая ждет от тебя совершенства. Я сделала все, что могла. Но это выше моих сил. Я... не создана для того, чтобы быть матерью. Я не люблю детей. Я не хочу детей.

Я молчу, пытаясь переварить ее слова. Так вот оно что. Инна никогда не видела в Вере родного человека. А девочка страдает из-за этого каждый день.

— Но Вера все равно надеется, что вы за ней вернетесь. Ей нужна семья, а не холодные стены детского дома, — говорю я твердо.

Инна на мгновение опускает взгляд, ресницы дрожат, будто она стоит на грани признания в чем-то важном, но тут же собирается с силами и возвращает себе прежнюю неприступность. В этом коротком моменте я вижу женщину, измученную своими решениями и воспоминаниями. Но почти сразу она выпрямляется, а на лицо возвращается холодная, непроницаемая маска.

— И что вы предлагаете? Чтобы я вернулась за ней? — наши глаза встречаются. — Это невозможно. Завтра я уезжаю за границу и выхожу замуж.

Теперь все понятно. Веру просто променяли на мужчину мечты. Что ж бывает. Наверное, Инне все же не стоило становиться матерью. Слишком рано.