Не одинокие сто лет

Пролог

Аннотация

«Самое страшное — позади», — она была в этом уверена, когда встречала Пашку на вокзале. Но судьба готовила ей новые испытания: они только начинались.
Это история о любви, которая сильнее времени. О предательствах, которые ранят глубже, чем кажется. О семье, где за фасадом благополучия скрываются тайны, способные разрушить даже самые крепкие узы. Когда прошлое напоминает о себе старыми письмами, а будущее ставит перед невозможным выбором. Ей придётся заново научиться доверять, прощать и — самое трудное — любить.
История Нины проведёт через десятилетия, доказывая: ни одна душа не бывает одинока, если в её истории есть место настоящей любви.
Семейная сага, которая порой заставляет смеяться сквозь слёзы и верить в чудо даже тогда, когда кажется, что время упущено.

Все персонажи вымышлены,

любое совпадение имен и событий с реальными

являются случайностью.

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я слышу его голос, продирающийся сквозь гул толпы. Кручу головой и не вижу.

Узнаю ли? Через четыре-то года?

Букетик вот-вот выпадет из моей ладошки, вспотевшей от волнения.

Я подпрыгиваю на одном месте и пытаюсь разглядеть хоть что-то.

Море, море людское… Кто плачет, кто смеется, но счастливы от того, что они вернулись. Солдаты, выпрыгивающие из вагонов…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Где же ты, Пашка?! Господи, я в тебя не верила. Но сейчас, именно сейчас поверю, если его увижу. Прости, господи, надо было поверить после капитуляции Германии. Но я прошу тебя, сейчас дай мне его увидеть. Пашку, моего Пашку, который прошел все четыре года, до самого Берлина – проклятого места, с которого все началось…

Он написал, что расписался кровью на их Рейхстаге. Так они все кровью расписывались везде, где шли – отступая, а потом отбирая клочок земли за клочком. И на каждом клочке расписывались кровью…

Люди, сплошные люди. Я держу букетик, словно только он меня и держит, как спасательный круг, чтобы я не потонула в этом людском океане. В нем намешано все: скорбь, радость, слезы, смех…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Пашка, ну где же ты?! Я ведь так терпеливо тебя ждала! И когда не было писем с фронта, и когда я читала пляшущие строчки на обожженных листках-треугольничках. И когда вставала с рассветом, идти на завод. И когда падала без сил на кровать – не раздевшись, не съев свой паек, потому что уже не могла ничего… Ничего, кроме того, чтобы тебя ждать. Даже во сне.

И когда я возвращалась однажды домой, а в дом попала бомба. Родители погибли. Не мучились, нет, – мучилась потом я, но ждала, ждала, ждала…

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я ждала тебя, вздрагивая от взрывов. Ждала, заваривая в кружке щепотку чая – а сервиз-то наш семейный погиб вместе с папой и мамой… Ждала, пересиживая в метро налет. И дотрагиваясь до скульптуры собаки, я бормотала: «Пашка, вернись домой!». Собачий нос поблескивал мне в ответ, словно подтверждал: «Он вернется».

– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Меня толкают, и лишь немногие говорят:

– Простите, девушка!

Большинство, обнимая родных, идут вперед победной волной.

Где ты, Пашка?!

Я для тебя смастерила это платье – белое в бирюзовый горох.

На ногах – белые носочки и старые, довоенные туфли, непонятно как сохранившиеся в шкафу у Верки. Они блестят черным лаком – я ж их так надраивала, еще бы!

А на голове – завиточки, которые, Пашка, мне дались непросто. Чуть полголовы не сожгла, завивая.

–– Нинка-а-а! Роднуля-я-я!

Я от этого голоса готова зарыдать. Я почти уже выпускаю букетик из ладони.

Несколько дней уж бегаю на вокзал встречать поезда. И только сегодня услышала его голос. Как с небес. А самого-то не вижу, господи!

Именно в этот момент меня подхватывают сильные мужские руки. Меня сажают, как ребенка, на плечо и несут над толпой.

И я машу всем людям мира букетиком – ура, товарищи! Я дождалась! Вот он – мой Пашка!

Пахнет незнакомо – совершенно посторонним мужчиной. Табаком, потом…

Но я привыкну к нему снова. Разве может быть иначе?