Не одинокие сто лет

Глава 2

Вечером иду домой, а вокруг – праздничные плакаты. Настроение, несмотря на усталость, – радостное. Ем мороженое, держа его за круглые вафельки. Оно все равно тает, я слизываю и смеюсь.

И тут в голову приходит мысль! Денег немного есть. Ничего, потом перебьемся как-нибудь…

Во дворе дома Пашка режется в домино с дядь Федей. На лицо не сильно веселый. Скорее даже понурый.

– А вот и наша Нинка, – замечает меня баба Шура, чистящая картошку. – Щас картошечки шварганим. Твой-то весь день помогал. Школько всякого починил! Федька-то наш уж не молодой. Одному было тяжело, вот и помощь подошпела. И дров наколол. Сегодня лето, а завтра холода…

– Спасибо, баб Шур, а мы сегодня вдвоем. Пошли, Паш.

Пашка согласно кивает, шарахает костяшкой о стол:

– Рыба, дядь Федя. И баста. Пошел я.

– Давай, иди, дело молодое.

– Если оголодаете, спушкайтесь! – несется нам вслед.

На чердаке Пашка пытается лезть с поцелуями.

– Постой! Ну погоди! – я отбиваюсь полушутливо, полусерьезно. – Я принесла кой-чего. Отметить твое возвращение.

Достаю из авоськи тортик и бутылку шампанского. Стоят кучу денег, зато без карточек.

– Это что еще? – Пашка хмурится. – Опять ваш этот принес? Который по хозяйственной части? Ты у него прекращай брать. И Верке скажи.

– Нет, Паш, я ж сама купила. На свои деньги. В кондитерском и в винном. В Москве открыли в прошлом году несколько магазинов. Дорого, но я подумала… – меня начинают душить слезы. Может я и вправду не то что-то сделала? – …подумала, что потом перебьемся как-нибудь…

Не знаю я, как надо мужчину в доме встречать. Раньше-то просто было. Достала красивые чашки с блюдцами, чаю налила, маминого варенья в розеточки, булки маковые…

А сейчас как? Ни чашек с блюдцами, ни чаю, ни мамы, ни варенья, ни булок.

Ну я и разревелась.

– Это самое… Нин… Нинка… ты чего?

Он гладит меня по волосам.

– Прости меня дурака. Я подумал, опять ваш Леонид Михайлович принес. Скользкий он. Неприятный. Не реви, пожалуйста.

Я сажусь на единственный стул. Вдруг понимаю, как устала. Не, раньше хуже было. Когда в цеху работала. И расслабиться нельзя – надо все правильно одно к другому приделывать. Иначе нашим на фронте несдобровать.

– Товарищи женщины, понимаю, что тяжело, – говорил нам начальник. – Но там еще тяжелее. И от ваших рук, от ваших глаз зависит ой как многое! Слово «брак» сейчас приравнивается к военному преступлению.

Но потом во мне обнаружили способности к черчению. Таких мало. И меня перевели чертить…

– Прости, Нин, а? – Пашка присаживается передо мной на корточки. – Зато я нам табурет смастерил. И твой тортик есть сподручнее.

Я улыбаюсь и смахиваю слезы.

– Сейчас нам кружки поставлю, бутылку открою. Знаешь, как это – по-гусарски?

– Нет, – мотаю головой. – А как?

– Продемонстрирую, – гордо отвечает Пашка и начинает открывать.

Раздается громкий хлопок. Пробка взлетает к потолку. Пашка льет пену в кружку.

– Вот это да! – я хлопаю в ладоши.

Мы чокаемся кружками, и я нарезаю тортик. На крохотные четыре кусочка.

– Вот думаю, что дальше делать. На работу надо устраиваться, – говорит Пашка.

– Ты, Паш, отдыхай. Ты ж с фронта вернулся. Наработаешься еще.

– Не, Нинка, не могу. Сегодня весь извелся. Такими темпами я скоро весь дом перестрою, – смеется, но чувствую: грустно ему. – Завтра возьмусь за поиски. Сидеть у тебя на шее не годится.

– Хорошо, Паш, как скажешь. Ты со своими-то переписываешься?

– Да, мать пишет. В Ташкенте они вроде неплохо обосновались. Она в местной школе русскому учит. Отец инженером. Надо завтра сходить на нашу квартиру. Что там с ней. Мать просит глянуть, а то там все вещи побросали. Как в эвакуацию уезжали, так особо времени на сборы им не дали.

– Паш, нет ее. Как и нашей. Дом почти весь разрушен. Я ходила. У нас на заводе списки составляют, у кого утеряно жилье. Я стою на очереди.

– Вот найду работу и тоже встану.

Меня будто в сердце укололи. Мы же семья теперь? Или нет? Почему он отдельно встанет? Или так можно?

Сижу растерянная. Не пойму ничего, а спросить боязно.

– Нинка, а пошли гулять? – предлагает Пашка. – Завтра воскресенье. У тебя ведь выходной? Я и не подумал. Мои поиски работы тоже откладываются.

Он встает, одергивает китель, поправляет ремень.

– Ой, Паш, у тебя же ничего из одежды нет! Надо купить гражданское.

– Вот получу первую зарплату и купим. Пока так похожу. Военная форма надежная, крепкая.

Мы выходим на улицу и идем в парк. Я беру Пашку под руку.

Навстречу плывут океаном люди. Почти как на вокзале, только уже соединившись. Есть девушки, идущие под ручку друг с другом. Парни, им подмигивающие – грызут семечки, едят мороженое. Парочки, как мы с Пашкой. Им, кажется, никто не нужен. Они сами по себе. Но на Пашку многие оглядываются – он в форме. Все понимают – только вернулся.

Домой приходим поздно. Тихонько скрипим ступеньками к себе на чердак.

Боязно! Сегодня-то Пашка трезвый. Чего там – пара кружек шампанского.

– Допьем? – он разливает остатки. – За нас, Нинка!

Ой, я понимаю, к чему все идет. Верка рассказывала, что это совсем не страшно. Только в первый раз поболит и пройдет. С ее слов знаю и то больше она ничего не говорила.

Мы допиваем шампанское.

Пашка подходит совсем близко ко мне и начинает расстегивать платье, нащупывая пуговички на спине.

– Ох, их сколько там у тебя понашито, – улыбается и целует в губы.

Наверное, теперь все нам можно. Я же ждала его с фронта. Он – официально мой жених. Значит, можно.

О свадьбе не говорит. Но я ж понимаю – не до того ему сейчас. Вот обустроится, попривыкнет. И я попривыкну.

Мы ложимся на матрас. Голой мне совсем неуютно. Аж дрожь пробирает.

Пашка чего-то шепчет, но я не слышу. Лежу и думаю, насколько сильно поболит.

Получилось не сильно больно. Ощущения странные.