Не одинокие сто лет

Глава 4. Месяц спустя

Мне с Ташкентом повезло! Ташкенту со мной не очень.

Дело в том, что Пашка весь август занимался поступлением в пищевой институт. На технолога. Так как он хотел продолжать учиться не по той же специальности, что и до войны, а можно сказать, совсем не по той же, ему пришлось сдавать экзамены.

Более того, раз сразу на второй курс, изволь сдать общие предметы.

– Думают, я забыл все за время войны. Что справедливо! Я все забыл, Нинка! – повторял Пашка. – А специальные обязуюсь выучить и сдать в течение первого семестра.

Короче, он целыми днями сидел за учебниками в библиотеке. Мне удалось его уговорить пока не выходить на работу. Какая ж тут работа!

После завода я спешила домой. И какое там поужинать и спать! Мы сидели за конспектами, ели картошку, которую нам приносила наверх Верка, и готовились.

Я слушала Пашкины ответы, поправляла его – у меня-то тетрадь или книжка. А он наизусть шпарил.

– Готова уже за тебя идти сдавать, – шутила я.

Было одно неприятное, грустное. Это Верка. От брата было ни слуху, ни духу. На все ее запросы отвечали – пропал без вести. Мы боялись, что он в плену, но тогда бы его уже освободили, весточка бы какая пришла…

Леонид продолжал ее обхаживать. Вот в ком ничего не менялось – так это в нем.

Пашка по его поводу подуспокоился. Дружеским их общение назвать нельзя, но хоть сильно не огрызался.

***

– Посылка пришла! – сообщает Пашка в конце августа.

Я уж и думать про нее забыла со всеми хлопотами из-за поступления в институт.

– Посылка? Из Ташкента опять?

– Не, Нинка, ты не помнишь? Трофейная.

Он достает ткань изумрудного цвета.

– Твои глаза!

– Зеленые у меня, Паш. Не придумывай.

– Так то и есть зеленое.

Ткань ложится волнами на нашу «кровать» – так ведь и спим на матрасе. Пашка сделал кровати «ножки», раздобыл доску, поэтому можно теперь кровать считать царской.

– Ой, тут на все хватит! – я хлопаю в ладоши.

А Пашка меня подхватывает и под радио, музыка из которого доносится снизу, крутит в вальсе.

– Сначала платье, – строго говорит он мне. – А то знаю тебя, все спустишь на свои занавесочки и скатерки.

И целует страстно в губы.

Теперь он тоже устает из-за экзаменов, и этим самым мы занимаемся реже. Но я все равно беспокоюсь. Пожалуй, это меня только теперь и волнует. Впрочем, Пашкино поступление, конечно, тоже.

На следующий день мы с Веркой отправляемся в Дом культуры на показ модных платьев. Я приготовила блокнот и карандаш – мои навыки черчения должны пригодиться. Сделаю наброски того, что увижу, и потом попробую соорудить выкройку.

Перед нами, по деревянной сцене, проходят девушки в дух захватывающих нарядах. У некоторых на головах шляпки.

– Какая ж красота, Вер!

– Ага, откуда столько ткани понабрали! Нам бы хоть на пару платьев.

Я лихорадочно делаю наброски. Хорошо, они ходят довольно медленно. Кое-как успеваю их зарисовать.

Баба Шура вечером к нам присаживается поглядеть.

– Ну срамота! Ну срам! – ворчит она, а сама смотрит внимательно. Крутит и вертит мой блокнот. – А чтой-то, Нин? Вер, глянь, мне такое нацепить? Срамота-а-а!

Мы хохочем. На наш смех спускается Пашка.

– Чего гогочете, девчонки? Ольку разбудите.

– Бабе Шуре наряд подбираем. Со шляпкой, – отвечает Верка.

– А что? Баба Шура у нас еще вполне!

Баба Шура прячет ноги в калошах под табуретку. Вытирает руки о старый фартук, вечно надетый поверх потрепанной, выцветшей юбки. Поправляет косынку на седых волосах.

– Брось ты, Пашка. Какое вполне. Да и куда мне носить эту крашоту. Во дворе перед Федькой хвоштом крутить што ли…

Уже на чердаке говорю Пашке:

– Надо бабу Шуру вывести в парк, на набережную. Что она, правда, сидит тут целыми днями. Обстирывает, готовит. Я бы ей и платье сшила. Есть там одно. Вполне подходящее. Но не из чего.

– Нинка, ты гений! Конечно, отведем бабу Шуру гулять. Вот же мы простофили! А на платье наскребем. Начну работать, и купим обязательно.

А у меня голова кругом. В самом прямом смысле.

Сажусь на стул. И тошнота подкатывает. Съела чего? Не пойму. Не дай бог, заболела. Хотя вроде с чего бы?

– Нин, ты плохо себя чувствуешь? Что-то побледнела.

– Не, все в порядке. Голова закружилась.

– Так вы, барышни, весь день не ели! Ты ж только позавтракала. Давай-ка, принесу чего снизу.

Ой, а я как представила еду, так меня чуть не вырвало. Вот те на! Не страдала никогда подобными выкрутасами. Уж как ни тяжко было с едой, что только ни ели, а желудок у меня крепкий. На зависть окружающим.

Утром опять затошнило. Кое-как позавтракала и помчалась на работу.

В трамвае давка, духота. Еле доехала.

Над чертежной доской склонюсь – перед глазами мушки.

Выпрямляюсь – голова кругом.

А вечером обратно ехать. Опять толчея, духота, хоть окна все открыты. Еще пихаются некоторые пребольно. Ох, народ!

За столом ем, с трудом проглатывая кусочки. Ну и где мой аппетит?

– Нин, наверное, к врачу тебе надо, – говорит Пашка уже на чердаке. – Ты опять бледная, ешь плохо. Вдруг у тебя температура или еще чего. Ты бы сходила. На заводе есть медкабинет?

– Есть, – киваю. – Не догадалась сходить. Сейчас у Верки таблетку попрошу. У нее вечно запас на целую дивизию.

Верка смотрит на меня подозрительно, внимательно. Прям как на допросе. То есть, я не знаю, как на допросе, но, наверное, вот так – в глаза, да с прищуром.

– Тошнит, голова кружится, – перечисляет она мои симптомы. – Голова болит?

– Не, только кружится. Пару раз чуть в обморок не хлопнулась. Особенно худо в трамвае. Укачивает. И запахи такие… знаешь…

– Знаю! – обрывает меня Верка. – Беременная ты. Вот твой диагноз. Таблеток не нужно, а к врачу иди. Пашка жениться собирается?

– Не знаю… Наверное… Боже, Верка! Ну конечно он собирается жениться! Просто не до того было!