Не одинокие сто лет

Глава 11

Пашка вышел на работу и теперь пропадает целыми днями – учеба, а потом сразу на завод. Кто узнает, где он работает, смеется: мол, у вас теперь вином залейся.

Сначала я над этим тоже смеюсь:

– Паш, если ты руководишь цехом розлива, то что ж – бутылку подставил, наполнил и понес домой? Такого нигде нет. Нельзя.

– Люди шутят, – отвечает Пашка.

Но за неделю до нового года выясняется, что такие умные работнички есть! Пашка двоих поймал. Причем сделали они себе специальные бидоны. Как под молоко. И тихонько, когда их никто не видит, подставляют прямо под струю вина.

– И что с ними будет? – спрашиваю я. – У нас на заводе тоже всякое случалось. Но у нас стратегически важная продукция. Тут понятно – арест и никаких разговоров. А вино? Это же не хлеб, не детали для самолетов или поездов.

– Понимаешь, такое все равно спускать нельзя. Воровство есть воровство. Но это не мне решать. Я передал директору завода. Их сразу уволили. А какие последствия… Посмотрим.

Пашке работа дается нелегко. Особых знаний, действительно, не требуется. Но контролировать приходится многое. Сначала-то он думал, что сможет находить время для занятий. Однако сейчас понятно – на работе только перерыв перекусить и всё.

Мне тоже приходится крутиться. Подработку бросать не хочется, да и неизвестно, сколько в журнале меня продержат.

В комнате навела порядок. Цветочки на подоконник поставила. Но есть большой нюанс в виде Рахиль Моисеевны.

– Вот твое время на кухне!

– Вот твой график уборки!

– Слишком долго в ванной сидишь!

– Мне надо в туалет! – стучит она в дверь, когда я туда только захожу.

Стараюсь пореже ей попадаться на глаза. Но она не работает – уже на пенсии, поэтому почти постоянно дома в будни, уж не говоря о выходных.

Пашка с учебы на работу. Я с завода в Дом моделей. Вечером тихонько готовлю нам ужин.

– Не греми тут! Мы уже отдыхаем! – на кухне появляется Рахиль Моисеевна.

– Дай ребятам поесть. С работы же, – вылезает из-за ее спины тщедушный Ираклий Ефимович.

– Ирик, не лезь!

Собрав волю в кулак, я продолжаю готовить. Едим-то, конечно, у себя в комнате. Тут главное успеть накашеварить.

Вспоминаю наш дружный дом. Да, он разваливается. В нем холодно. Но как же важно дружить с соседями, которые тебя всегда поддержат. И уж никогда не выгонят с кухни! Наоборот – еще и подкормят.

Совсем под Новый год появляется сосед из третьей комнаты – бородатый мужчина с огромным рюкзаком. Его зовут Глеб. И выглядит он также, как имя – большой, крепкий, будто вырубленный из камня.

Оказывается, он ездит в геологические экспедиции. Сразу позвал к себе чай пить. Я хотела принести еды, но у Глеба было несколько консервов и буханка хлеба в рюкзаке.

– Не надо, ребят. Я вас пригласил, я и угощаю.

Наварили картошки и уселись пировать. В его комнате кровать, большой стол посредине и… пианино в углу.

– Прошел войну, – рассказывает нам Глеб. – Почти до конца. Но в начале этого года попал в госпиталь по ранению. А в итоге – победа и мобилизация. Сказали, что я сильно нужен на прежней работе. Специалистов не хватает. Вот и мотаюсь. Новый год здесь, а потом опять уеду.

Ему тридцать два. Жена погибла. Была она музыкантом, поэтому пианино…

– Ездила с концертами к солдатам. Попала их концертная бригада под бомбежку в самом начале войны. Мне говорят, надо пианино продать. А у меня рука не поднимается. Память о Лидочке.

Разговариваем мы тихо, и я уверена, что никому за закрытой дверью не мешаем. Но нет – Рахиль Моисеевна стучит своим мощным кулаком и заходит в комнату без приглашения.

– Опять гости и буянишь, Глеб? Милицию вызвать?

Тут она видит нас с Пашкой.

– Нашел себе дружков? Собутыльников? Ну в этих я даже не сомневалась!

– Рахиль Моисеевна, вы же знаете, что я беременная. Мне пить нельзя. Зачем вы так говорите.

Глеб останавливает меня незаметным движением руки.

– Вы свой яд поберегите, дорогая соседка, для других случаев. Вы прекрасно видите, что мы чайком балуемся. Разговариваем тихо. Да, знакомимся с соседями. Нам хочется и с вами жить в мире, но это явно нереально. А так-то присаживайтесь. Мы всем рады.

Рахиль Моисеевна разворачивается и гордо удаляется, хлопнув напоследок дверью.

– Почему в ней столько злобы! – удивляюсь я. – Вообще жить не дает нормально.

– Да, есть такое… – Глеб хмурится. – У нее и до войны характер был ого-го! Но должен сказать честно. Вас у нее не любить есть особые причины.

– Какие? – хором спрашиваем мы с Пашкой.

– Понимаете, она очень надеялась получить вашу комнату. Хозяева уехали в эвакуацию, и сначала не было понятно, вернутся они или нет. И вот уже в сорок четвертом стало ясно, что соседи наши переезжают.

– Мои родители тоже остались в Ташкенте, – вклинился Пашка. – Нашли там работу. Им дали квартиру…

– Нет. Наши поехали по службе. Муж там в годах, не молодой. Переводчик. Вот его куда-то и отправили. По дипломатической части, как я понял. Ну вот Рахиль Моисеевна тут же и пошла хлопотать. Дело в том, что жена приезжала сюда. Забирала вещи. Всю мебель, конечно, оставила. Так все и выяснилось.

– Но их двое всего. Зачем им вторая комната? – не выдержала я.

– Считает, что положено. Живут в этой квартире давно. И когда-то их семья занимала всю квартиру. Еще до революции. А потом уплотнили. Но еще их родители были живы, и осталось у них две комнаты. Родители умерли, уплотнили второй раз. Ираклий Ефимович математик. Его Рахиль Моисеевна заставляла ходить, хлопотать. Вроде, даже дело сдвинулось. Но выяснилось, что он чего-то там недотягивает по своей ученой линии… Ну для того, чтобы ему метры были положены для кабинета. Есть, оказывается, такое. Ну и отдали комнату вам.

Когда мы возвращаемся к себе, на цыпочках проходя мимо соседской комнаты, я говорю Пашке со вздохом:

– Не отстанет она от нас. Это точно. Раз мы у них комнату отняли, как она считает, то все. Пощады не жди.