«не отдавайте меня»: история одной грозовой ночи

«не отдавайте меня»: история одной грозовой ночи

— Чует мое сердце, Ваня, неспроста эта тишина. Как привезли девчоночку, так и нет от нее ни звука, ни слезинки.

— Так чего ты хотела, Марья? — отозвался Иван Петрович, неспешно перебирая ременную упряжь на лавке. — Дитя с казенного места, непривычное. Ты сама-то больно не наседай, дай оглядеться.

Марья Сергеевна вздохнула и поправила вышитую занавеску. Погода в деревне Заречье в тот год выдалась тихой и душной, трава стояла по пояс, а воздух густел от медового запаха цветущей липы. В доме Быковых три дня назад поселилась маленькая гостья — шестилетняя Алена, приехавшая по летней гостевой программе из городского дома ребенка. Худенькая, стриженая под машинку, с затаенным взглядом серых глаз, она напоминала застигнутого врасплох воробья. Замрет и смотрит, смотрит, будто ждет подвоха.

Старики готовились к ее приезду загодя: побелили печь, постелили лоскутное одеяло на узкую кровать у окна, поставили в стакан полевые ромашки. Иван Петрович даже вырезал из липы смешную уточку с подвижными крыльями и положил на подушку. Когда автобус остановился у сельсовета и молоденькая соцработница вывела Алену за руку, Марья Сергеевна первая шагнула навстречу, присела и сказала:

— Здравствуй, ягодка. Устала, поди, с дороги?

Алена взглянула исподлобья и молча кивнула. В ее руке был зажат плоский тканевый чемоданчик с выцветшими медвежатами.

Первые дни прошли в настороженном молчании. Девочка не плакала, не просилась обратно, не капризничала. Она ела аккуратно, крошки собирала пальцем со стола, благодарила тихим «спасибо», и глаза ее при этом оставались серьезными, будто она постоянно решала в уме сложную задачу. Марья Сергеевна показывала ей хозяйство: кур, козу Зойку, грядки с укропом и морковью. Алена смотрела внимательно, даже помогла насыпать зерна курам, но все молчала, и от этого молчания у пожилой женщины сжималось сердце.

На четвертый день случилось то, что посеяло в душе Марьи первую глубокую тревогу. Она меняла постельное белье и, приподняв подушку Алены, обнаружила там ломоть черного хлеба, два куска сахара и горсть сухих баранок, завернутых в носовой платок. Хлеб уже начал черстветь, на сахар налипла пушинка от одеяла. Марья охнула и присела на край кровати. В открытую дверь заглянул Иван Петрович.

— Ты чего побледнела?

— Ваня, ты глянь, — она показала ему находку. — Запасы прячет. Значит, боится, что не накормим. В детдоме, видать, приучилась на черный день беречь.

Иван Петрович снял очки, потер переносицу и глухо сказал:

— Это мы поправим. Только не ругай, Марья, слышишь? Ни словом не попрекай. Страх в ребенке сидит, он от сытости сразу не пройдет.

Марья Сергеевна только кивнула, смахивая навернувшуюся слезу. Вечером она напекла сладких пышек и поставила миску на стол поближе к Алене, а найденный клад незаметно вернула под подушку, доложив туда еще и маленькое яблоко.

Прошла неделя. Алена начала понемногу оттаивать: улыбнулась, когда утенок, вырезанный дедом, закачал крыльями от сквозняка, пару раз засмеялась, гоняясь за козой, и даже сама взяла Марью за руку, когда они шли через луг к реке. Но внутреннее напряжение не уходило, оно лишь затаилось, как тлеющий уголек под золой.

Интрига завязалась воскресным утром, когда Быковы ждали звонка от соцработника насчет продления гостевого срока и оформления документов на опеку. Иван Петрович, стоя на крыльце, тихо говорил соседу, деду Матвею:

— Справки почти собрали, медкомиссию прошли. Осталось подписать пару бумаг, и все, тогда уже насовсем оформим.

— А ежели не дадут? — басил Матвей. — Возраст у вас, побоятся.

— Не должны. Мы с Марьей еще крепкие, да и дом полная чаша. Ребенку воля нужна, а не казенные стены.

Разговор этот слышала не только сорока на плетне, но и Алена, которая сидела на корточках за углом дома и что-то рисовала палочкой на земле. Слово «бумаги» врезалось в нее острой льдинкой. Она не поняла сути, не расслышала слово «опека», но память тут же подбросила другое воспоминание: год назад в детдоме так же говорили про «документы», и после этого троих ребят перевели в другой город, в интернат за высоким забором, откуда никто не возвращался. У Алены похолодело внутри, и она решила, что старики хотят подписать «бумаги», чтобы отправить ее прочь. Ее снова передадут кому-то или вернут туда, где нет ни козы, ни луга, ни яблони под окном.

К вечеру девочка замкнулась опять и на ужин почти не притронулась. Марья Сергеевна заметила перемену, спросила ласково, не болит ли живот. Алена покачала головой, но впервые за много дней не подняла глаз.

В летнюю пору часто бывает, когда ясный день за полчаса сменяется грозой. После ужина Иван Петрович ушел во двор накрывать дрова пленкой, с запада наползала тяжелая синяя туча, погромыхивал дальний гром. Марья мыла посуду. Алена выскользнула за дверь, захватив свой тканевый чемоданчик. Она решила спрятаться в старом лодочном сарае на берегу Истры. Там, рассказывал дед Матвей, раньше сушили сети, а теперь только ветер гуляет. Мысль была горькой и отчаянной: если спрятаться, то ее не найдут и не увезут.

Девочка пробежала задами огородов, юркнула в ивняк и по узкой тропке сквозь крапиву спустилась к реке. Ветер уже гнул верхушки осокорей, вода покрылась рябью, как гусиная кожа. Алена толкнула скрипучую дверь сарая, пахнувшую прелой соломой и старой смолой, забилась в угол между перевернутой лодкой и грудой ржавых весел, прижала чемоданчик к груди и замерла.

В доме хватились ее через четверть часа. Марья Сергеевна вышла на крыльцо, окликнула — тишина. Обошла двор, заглянула в курятник, в малинник. Нигде.

— Ваня! — голос ее сорвался на крик. — Аленки нет нигде!

Иван Петрович выронил топор, которым забивал колышек для пленки. Туча уже накрыла полнеба, первые тяжелые капли застучали по лопухам.

— Куда ж она? — он заметался, схватил фонарь, дождевик. — Ты давай звони Матвею, Клавдии, пусть к реке идут. А я вдоль берега, вниз по течению. Там сарай лодочный, место глухое, ребенок мог забрести.