Не отпускай

Глава 1. Приём

У меня красивое лицо. Это не комплимент. Это диагноз.

Красивое лицо в моём мире, как дорогая машина в плохом районе: привлекает внимание тех, от кого лучше его не привлекать. Мне говорили об этом мужчины, разные, на протяжении всей жизни, начиная с отцовских друзей, которые смотрели чуть дольше, чем нужно, когда я выходила из своей комнаты в пижаме. Мне было четырнадцать. Им было всё равно. Отец замечал. Отец говорил: «Закрой дверь, Марго». Не им — мне. Потому что в мире, в котором мы жили, двери закрывает тот, кому есть что прятать. А мне было.

Высокая, тёмноволосая, с лицом, которое один бывший назвал «иконописным, если бы иконы писали в аду». Зелёные глаза не тёплые, не лесные, а холодные, как бутылочное стекло. Скулы острые, высокие, из тех, от которых свет ломается, а мужчины спотыкаются. Губы полные, и это единственная мягкая линия на лице, где всё остальное углы и лезвия. Тело длинное, узкое, из тех, которые хорошо выглядят в чёрном и ещё лучше без всего.

Я знаю, как выгляжу. Не из тщеславия — из расчёта. Внешность в моей работе инструмент, как голос, как тишина, как умение задать вопрос так, чтобы человек ответил раньше, чем подумает. Мои клиенты мужчины, почти всегда. Мужчины, которые сделали вещи, от которых нормальные люди просыпаются в холодном поту. Они приходят ко мне не потому, что хотят исцелиться. Они приходят, потому что им нужен кто-то, кому можно сказать правду. И правду легче говорить красивой женщине. Это биология. Это слабость. Это моё преимущество.

Кабинет у меня на Петроградской в старом доме, второй этаж, окна во двор-колодец. Потолки высокие, стены тёмно-зелёные, мебель тяжёлая, дерево и кожа. Не кушетка — кресла. Напротив друг друга. На равных. Мои клиенты не ложатся они не из тех, кто ложится перед кем-либо.

Я выбрала эту квартиру не ради ремонта — ради двора. Двор-колодец — это Петербург в миниатюре: красиво, тесно, безвыходно. Квадрат неба наверху маленький и далёкий. Мои клиенты смотрят в окно, видят стены и чувствуют себя как дома.

Вторник. Восемь вечера. Ноябрь темнота за окном с четырёх, дождь с утра, фонарь во дворе качается от ветра, и тени на стенах двигаются, как живые.

Мой последний клиент на сегодня — Лёша. Алексей Гурьев, двадцать четыре года. Третий визит. Пришёл по рекомендации кто-то из знакомых знакомых. Цепочка, которую я не отслеживаю, потому что в моей работе цепочки лучше не знать. Знаешь цепочку — знаешь слишком много. Знаешь слишком много — перестаёшь спать. Или перестаёшь дышать.

Лёша сидел в кресле напротив, в трёх метрах, и выглядел так, как выглядят люди за три дня до конца: серый, дёрганый, с глазами, которые двигались быстрее, чем голова. Он был красивым мальчиком когда-то, до того как влез не туда. Сейчас от мальчика осталась только причёска, которую он всё ещё укладывал по утрам, и этот жест, эта привычка следить за волосами, когда всё остальное рушится, была самым грустным, что я видела за последний месяц.

— Я им должен, — говорил он. — Триста тысяч. Долларов. Не рублей. Я думал вложу, верну с процентами. Мне сказали верняк. Верняк, Маргарита Сергеевна.

— Марго, — поправила я.

Я всегда поправляла. «Маргарита Сергеевна» для суда и налоговой. «Марго» для людей, которые рассказывают мне, как ломается жизнь.

— Марго. Я вложил и всё. Всё пропало. А они не пропали. Они ждут.

Я слушала. Профессионально, отстранённо, с лицом, которое не выдавало ничего, а внутри считала. Не деньги — шансы. Триста тысяч долларов не та сумма, ради которой убивают. Но достаточная, чтобы покалечить. Чтобы показательно. Чтобы другие видели и не повторяли.

— Кому ты должен? — спросила я. Мягко. Не для отчёта, для себя. Потому что в Петербурге есть люди, которым можно задолжать и договориться. И есть люди, которым нельзя задолжать, потому что они не разговаривают — они действуют.

Лёша назвал имя. Не фамилию кличку, три слога, которые я слышала раньше. Средний уровень. Не самое дно, не самый верх середина, где люди достаточно жестоки, чтобы бить, но недостаточно умны, чтобы просчитать последствия.

— Тебе нужен не психолог, — сказала я. — Тебе нужен адвокат. Или билет в другой город.

— Мне некуда ехать.

— Тогда адвокат.

— Адвокат не поможет. Это не закон, Марго. Это другое.

Да. Другое. Мир, в котором я выросла. Мир, в котором отец улыбался за ужином, а утром уезжал считать деньги для людей, которые эти деньги зарабатывали способами, о которых не пишут в учебниках. Мир, из которого я вышла или думала, что вышла, получив диплом, открыв кабинет, надев очки, которые мне не нужны, но которые делают меня менее красивой и более профессиональной.

Я не вышла. Мир вышел за мной.

— Лёша, — сказала я. — Я скажу тебе то, чего не скажет ни один психолог с лицензией. Потому что у них — этика. А у меня — опыт.

Он поднял глаза. Испуганные, молодые, с ресницами, которые были бы красивыми, если бы не были мокрыми.

— Иди к ним. Сам. Не жди, пока придут к тебе. Скажи — я верну. Назови срок. Реальный, не тот, который они хотят, а тот, который ты можешь. И попроси один шанс. Не два. Один.

— А если не дадут?

— Тогда билет. Сегодня.

Он ушёл в девять. Я закрыла дверь, выключила свет в приёмной, налила себе вино красное, тёмное, из бутылки, которую держала в шкафу для вечеров, когда клиенты оставляли после себя что-то, чего не смоешь душем.

Стояла у окна. Двор-колодец тёмный, мокрый, фонарь качался. Где-то наверху квадрат неба, беззвёздного, петербургского. Я пила вино и думала о Лёше, о его уложенных волосах и мокрых ресницах, и знала тем знанием, которое не из учебников, а из детства, из крови, из мира, в котором я выросла, что он не послушает. Что не поедет. Что попытается решить сам, потому что мальчики всегда пытаются решить сами, даже когда решения не существует.

Я допила вино. Вымыла бокал. Убрала бутылку. Выключила свет.

Вышла в подъезд, на лестницу с чугунными перилами и лампочкой, которая мигала, как сердце старого дома. На улицу в ноябрь, в дождь, в Петербург. Город лежал вокруг мокрый, тёмный, с отражениями фонарей в лужах. Красивый. Равнодушный. Опасный если знать, где искать.