Не отпускай

Глава 1. Приём

У меня красивое лицо. Это не комплимент. Это диагноз.

Красивое лицо в моём мире — как дорогая машина в плохом районе: притягивает тех, от кого лучше держаться подальше. Первыми это заметила не я, а отцовские друзья, что смотрели чуть дольше, чем нужно, когда мне было четырнадцать и я выходила из комнаты в пижаме. Отец говорил: «Закрой дверь, Марго». Им — никогда. В нашем мире дверь закрывает тот, кому есть что прятать.

Мне было что.

Высокая, тёмноволосая, глаза холодные, как бутылочное стекло. Один бывший назвал лицо иконописным, «если бы иконы писали в аду». Скулы, от которых у мужчин сбивается шаг. Всё остальное — углы и лезвия. Тело поджарое, из тех, что хорошо смотрятся в чёрном и ещё лучше без всего.

Внешность в моей работе — инструмент. Как голос. Как тишина. Как умение задать вопрос так, чтобы человек ответил раньше, чем подумает. Мои клиенты —в основном мужчины, и почти всегда те, кто сделал вещи, от которых нормальные люди просыпаются в холодном поту. Они приходят не лечиться. Им нужен тот, кому можно сказать правду. А правду легче говорить красивой женщине.

Кабинет на Петроградской, второй этаж, окна во двор-колодец. Кресла напротив друг друга, на равных. Не кушетка: мои клиенты не из тех, кто ложится перед кем-либо.

Вторник. Восемь вечера. Ноябрь, темнеет с четырёх, дождь с утра, фонарь во дворе качается от ветра, и тени на стенах шевелятся, как живые.

Последний на сегодня — Лёша.

Алексей Гурьев, двадцать четыре года, третий визит. Сидел в кресле напротив, серый, дёрганый, глаза двигались быстрее головы. Красивый мальчик когда-то — до того, как влез не туда. От мальчика осталась только причёска, которую он всё ещё укладывал по утрам.

Он поправил волосы. Даже сейчас, на краю. Самое грустное, что я видела за месяц.

— Я им должен, — сказал он. — Триста тысяч. Долларов. Не рублей.

Я не ответила. Дала комнате подержать это число.

— Думал, вложу, верну с процентами. Мне сказали — верняк. — Он безрадостно усмехнулся слову. — Верняк, Марго. Я вложил. Всё. И всё пропало. А они не пропали. Они ждут.

— Кому ты должен?

Мягко. Не для отчёта — для себя. В Петербурге есть люди, которым можно задолжать и договориться. И есть те, кому нельзя, потому что они не разговаривают. Они действуют.

Он назвал. Не фамилию — кличку, три слога, которые я слышала раньше. Средний уровень. Не дно, не верх — та середина, где достаточно жестоки, чтобы бить, и недостаточно умны, чтобы считать последствия. Худший сорт.

Он вытащил телефон, потыкал непослушными пальцами и повернул экран ко мне.

— Вот. Пишут со вчера.

Я не взяла телефон — прочитала так. Три строки, без мата, без угроз в лоб. Именно поэтому — страшные. Люди, которые пишут «жду до пятницы, Алёша», уже посчитали, во что им обойдётся пятница с ним и пятница без него.

— Убери, — сказала я. — И не отвечай на это ночью. Ночью отвечают то, о чём жалеют утром.

Я встала, подошла к шкафу, налила себе на два пальца — красное, тёмное, из бутылки для вечеров, после которых душ не берёт. Ему не предложила. Он бы не удержал бокал.

— Сколько у тебя времени? — спросила я, не оборачиваясь.

— До пятницы. — Пауза. — Вчера у подъезда стояла машина. Всю ночь.

— Номер запомнил?

— Я не выходил.

Правильно сделал. Я обернулась. Он сцепил руки между колен — тело уже знало то, чего голова ещё не признала.

— Тебе нужен не психолог, Лёша. Тебе нужен адвокат. Или билет. Сегодня.

— Мне некуда ехать.

— Есть куда. «Некуда» — это отговорка того, кто решил остаться и надеяться. Надежда тебя и закопает.

Он опустил голову. Плечи мальчишеские, поджатые под дорогой курткой, которую он купил, когда думал, что стал взрослым. Я смотрела на него и видела не его — видела с десяток таких же, что сидели в этом кресле до него. Половину из них я больше не встретила. Это не делало меня холоднее. Это просто переставало меня удивлять.

— Скажу то, чего не скажет ни один психолог с лицензией. — Я поставила бокал на подлокотник. — У них — этика. У меня — опыт. Иди к ним сам. Не жди, пока придут: тогда разговора уже не будет. Скажи — верну. Назови срок. Не тот, что они хотят, а тот, что реально можешь. И проси один шанс. Не два. Один. Два — это торг, а с тобой торговаться не станут.

— А если не дадут?

— Тогда билет. До полуночи.

— Вы так спокойно про это говорите.

— Я выросла среди таких, как они. — Я не стала объяснять, среди каких именно. — Спокойный разговор — единственное, что с ними работает.

Он поднял глаза. Испуганные, молодые, с ресницами, которые были бы красивыми, не будь они мокрыми.

— Вы поможете?

— Я уже помогла. Остальное ты должен сделать сам.

Он кивнул. Но кивок был не мне — он кивал себе. А себе уже соврал. Я знала этот кивок. С ним выходят из кабинета и не делают ничего из сказанного.

Он ушёл в девять. Я закрыла дверь, погасила свет в приёмной и допила вино стоя, у окна.

Двор-колодец — Петербург в миниатюре: красиво, тесно, безвыходно. Квадрат неба наверху маленький и далёкий. Мои клиенты смотрят в это окно, видят стены и чувствуют себя как дома.

Мир, из которого я вышла. Или думала, что вышла — диплом, кабинет, очки, которые мне не нужны, но делают меня менее красивой и более безопасной. Я не вышла. Мир вышел за мной.

Домой я шла пешком. По набережной, мимо чёрной маслянистой воды, мимо парадных, за дверьми которых жили люди, о которых я знала больше, чем хотела. Мой город. Моя тьма — привычная, обжитая, как квартира с текущим краном. Раздражает, не пугает.

Дома был кот. Чёрный, безымянный: я звала его «Кот», потому что имя — это привязанность, а привязанностей я избегала. Он встретил меня презрением, которое считал своей обязанностью, и пошёл за мной на кухню не из любви, из расчёта на ужин. В этом мы с ним были похожи.

Душ — горячий, долгий. Я смывала не грязь, а чужой страх и чужие слова. Каждый вечер один ритуал: душ, вино, тишина. Экзорцизм без священника и с алкоголем получше.