Не отпускай меня

ГЛАВА 1. ЛЕОН КАРДИНИ: РОЖДЕНИЕ ЗВЕРЯ

ЛЕОН

Я родился не в городе — в его изнанке.

Там, где Неаполь не пахнет морем и кофе, а воняет тухлой водой, мазутом и человеческой усталостью. Где стены вечно мокрые, как будто дом потеет от стыда, а потолок низкий — не из-за архитектуры, а чтобы напоминать: тебе тут не распрямиться.

Комната, где мы жили, была слишком маленькой даже для бедности. В ней не было углов — только сырость, которая залезала в лёгкие, и запахи, которые не выветриваются: гниль, дешёвый табак, пот, кислое вино. На матрасе жили мы и клопы. Иногда казалось, что клопы — хозяева, а мы просто квартиранты.

Ночью с улицы доносились выстрелы, и никто не вздрагивал — вздрагивать означало показывать, что ты ещё способен бояться. А страх тут пахнет деньгами. Запахом добычи.

Соседи ругались так, будто это единственный язык, который они освоили. Пьяные мужики орали на женщин, женщины — на детей, дети — на жизнь. Лестница в подъезде была залита чем-то липким: то ли вином, то ли кровью, то ли просто грязью, которая уже стала жидкой. Один раз я увидел там крысу, размером с кошку, и она не убежала — посмотрела на меня, как на дурака, и пошла своей дорогой. В нашем районе даже крысы были наглыми.

Мать умерла, когда мне было восемь.

Туберкулёз забрал её медленно, как кредитор, который приходит за долгом каждый день и каждый день берёт чуть больше: сначала голос, потом силы, потом лицо. Она худела так, будто её стирали. Я помню, как она кашляла в тряпку — и пыталась улыбаться, чтобы я не видел, как ей больно. Не получалось. Никогда не получается.

Она пахла лавандой — странная роскошь для трущоб. Я не знаю, откуда у неё было это мыло, может, кто-то когда-то подарил, может, украла, может, выменяла на что-то. Но этот запах держался до конца, как маленькое упрямство: «Я всё ещё человек». Потом, спустя годы, я искал лаванду в чужих женщинах — и находил только духи, дешёвую пародию, пыль и чужие обещания. Ни одна не пахла так.

После похорон отец не плакал. Он вообще ничего не сделал по-человечески — ни слова, ни жеста. Просто пришёл домой, поставил бутылку на стол и сказал: — Ну всё. Кончилась твоя сказка.

И с этого момента он перестал изображать человека.

Он и до того был мелким бандитом — из тех, кто держится на плаву, цепляясь за чужую жестокость: подай-принеси, выбей, подержи, постой на углу, передай пакет. Но без матери в доме не осталось даже видимости света. Остались только его руки, тяжёлые, как кирпичи, и его взгляд, пустой, как мусорный бак.

Он бил меня не потому, что я делал что-то не так. Он бил меня, потому что мог.

Иногда — молча. Это хуже крика: когда тебя наказывают без эмоций, ты понимаешь, что для него ты не сын. Ты — предмет, который можно ломать. Пытаешься угадать правила — а правил нет. Сегодня тебя избили за разбитую кружку, завтра за то, что не разбил. Иногда — за то, что дышишь слишком громко.

Однажды он ткнул меня лицом в стену и прошипел: — Ты думаешь, кому ты нужен, щенок? Мать сдохла — и всё. Ты теперь мой. Мой, понял?

Запах его дыхания — спирт и злоба — я запомнил лучше, чем его лицо.

Он заставлял меня стоять у окна и смотреть, как ребята моего возраста гоняют мяч на площадке, а потом говорил: — Видишь? Они — долбоёбы. Им можно. А тебе нельзя. Ты либо станешь кем-то, либо тебя сожрут.

Сожрут — это было нормальным словом для нашего дома. Там говорили не «люди», а «хищники» и «корм». Не «ошибка», а «слабость». Не «больно», а «терпи».

В десять лет я впервые понял, что плакать опасно. Слёзы раздражают таких, как он. Слёзы — как красная тряпка: ты показываешь, что у тебя ещё есть что ломать.

Он умел ломать аккуратно. Не всегда оставлял синяки на видимых местах — потому что «лишние вопросы нахрен не нужны». Он мог ударить так, чтобы на следующий день ты просто ходил ровнее, тише, ниже. А если я пытался возразить, он улыбался: — О, смотри-ка. Голосок появился. Сейчас выбью.

Я быстро научился выключать лицо. Смотреть сквозь него. Отделять себя от тела. Внутри — пустота, снаружи — послушание. Это спасает. Иногда.

Но одна вещь не спасала: голод.

Голод не даёт философствовать. Голод не уважает гордость. Голод — честный, как нож.

В один из дней хозяин дома, жирный ублюдок с руками в перстнях, поднялся к нам и начал орать, что мы должны за квартиру. Отец молчал, глядя на него как на мясо. А потом сказал: — Пошёл на хуй.

И я впервые увидел, как взрослый мужчина боится другого взрослого мужчины. Хозяин попятился, но на выходе всё равно плюнул на пол: — Вы ещё пожалеете.

Мы «пожалели» через неделю: дверь выбили, а нашу тряпьё выкинули в коридор. Отец разнёс полподъезда, но нас никто не пожалел — в трущобах жалость считается признаком дурного воспитания.

Тогда отец сказал мне: — С сегодняшнего дня ты работаешь.

В двенадцать он впервые сунул мне в ладонь пистолет.

Металл был холодным, как вода в подвале. Рука дрожала — не от страха даже, от того, что тело ещё помнило: «убивать — нельзя». Тело всегда умнее разума. Оно сопротивляется первым. Потом ломается.

— Не дрожи, — сказал отец. — Дрожь — это приглашение. Тебя за дрожь ебнут быстрее, чем ты успеешь подумать.