Не отпускай мою руку

Пролог

Я плохо помню лица родителей. Мне было пять, когда небо побелело.

Мать сидела рядом на заднем сиденье. Играла со мной в «сороку-ворону» — знаешь, когда пальцем по ладошке водят. «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила…» У неё были холодные руки. Всегда холодные, даже летом. Она смеялась, когда я ёжился от её прикосновений.

Отец вёл машину. Я видел только его затылок и плечо в серой куртке. Он что-то сказал — я не разобрал слов. Мать не ответила.

А потом небо побелело.

Не как от облаков. Как будто кто-то включил лампу над всем миром. Отец закричал. Машина вильнула. Мать накрыла меня собой — я запомнил запах её волос. Пахло дымом, хотя пожара ещё не было.

Темнота. Тишина.

Очнулся я в подвале, заваленном мешками. Кто-то меня вытащил, но я не знаю кто. Родителей не было. Сказали: «Погибли». Я не заплакал — не понял ещё. Понимание пришло через несколько дней, когда никто не пришёл.

Мне было пять. Я остался один.

---

Приют на окраине того, что раньше называлось городом. Трёхэтажное здание с выбитыми окнами, заткнутыми тряпками. Спали по шесть человек на двухъярусных кроватях. Еда — баланда из концентратов. Воспитатели — уставшие женщины, которым было плевать на нас так же, как и нам на них.

Там я узнал три вещи.

Первое: слабых бьют. Бьют просто так, от скуки, потому что больше заняться нечем.

Второе: взрослые врут. Они говорят «всё будет хорошо», а сами первыми бегут, когда что-то случается.

Третье: если хочешь выжить — молчи и смотри. Я так и делал.

В семь лет я сбежал. Перелез через забор ночью, спрыгнул в кусты и ушёл. Никто не искал. Может, даже не заметили, что на одного ребёнка стало меньше. Или заметили — и выдохнули.

---

Улица научила меня лучше приюта.

Я воровал еду на рынке. Спал в подвалах, теплотрассах, заброшенных машинах. Дрался за место у огня. Один раз мне сломали два ребра — я отлежался в подъезде и пошёл дальше. Выбора не было.

В двенадцать меня заметил грузчик с овощного склада. Дядька по имени Михалыч — здоровый, с седой щетиной и прокуренным голосом. Он просто сунул мне мешок и сказал: «Тащи». Я потащил. Потом ещё. К вечеру он дал мне банку тушёнки и кусок хлеба. Я подумал, что это лучший день в моей жизни.

С тех пор я работал. Грузчиком на рынке, на складах, на стройках. Где платили — туда и шёл. Школу я почти не видел. Девять классов кое-как, потом ПТУ на сварщика — бросил на втором курсе. Не до учёбы было.

---

Где-то в шестнадцать я начал помогать бандитам.

Они держали рынок, на котором я работал. Сначала просто просили: «Пацан, отнеси туда, принеси сюда». Я относил. Платили нормально, вопросов не задавали. Потом стали звать на дела посерьёзнее. Вынести вещи из квартиры должника. Отогнать машину. Постоять на стрёме.

Я не был бойцом. Я был «чистильщиком» — тем, кто убирает последствия. Смыть кровь с пола, вынести мешки, замести следы. Работа грязная, но кому-то надо.

Один раз меня взяли на стрелку. Для массовки — просто стоять с мрачным лицом за спинами старших. Всё пошло не так. Чужие достали ножи. Я прикрыл спину одному из наших, получил ножом в бок. Неглубоко, но шрам остался до сих пор.

Бандиты оценили, что я не убежал. Предложили работать постоянно. Я отказался. Не из принципов — просто видел, как они кончают. Либо в тюрьме, либо в канаве. А у меня была другая цель.

---

Мать перед смертью сказала: «Улетай с этой могилы». Она умирала долго — лёгкие сожрала пыль, которая висела в воздухе после удара Фобоса. Я сидел у её кровати в подвальной комнатушке, держал за холодную руку. Она кашляла кровью и говорила: «Обещай мне. Улетай».

Я пообещал.

С тех пор я копил. Триста тысяч — столько стоил билет на спасательный корабль. Одноразовый, тесный, набитый такими же, как я. Лететь неизвестно куда. Но это был шанс.

Я откладывал всё. Не пил, не курил, не играл. Жил впроголодь, носил одну куртку годами. Местные бандиты смеялись: «Киря, ты еврей? Куда столько?» Я не отвечал. Просто продолжал работать. Грузчиком днём, «чистильщиком» ночью.

Через несколько лет у меня было триста тысяч. Я купил билет.

И улетел.

---

На корабле нас было триста человек. Мы летели в неизвестность. Никто не знал, долетим ли. Никто не знал, что там, на другой стороне. Но всем было плевать.

Потому что на Земле оставаться было нельзя.

Перед посадкой на корабль я последний раз посмотрел на небо — серое, пыльное, мёртвое. Где-то там, на орбите, всё ещё висел Марс. Тот самый, с которого сбросили Фобос. Тот самый, который убил моих родителей и два миллиарда человек.

Я не знаю, кто выжил в той войне. Может, марсиане. Может, никто. Но я знаю одно: я больше никогда не буду воевать. Хватит с меня.

Я думал, что на новом месте начну новую жизнь.

Я ошибался.

---

Вот так я оказался здесь — на планете, которая в пятнадцать раз больше Земли. С тремя сотнями таких же беглецов. С амулетом отца на шее. С деньгами, которых хватило только на коня, оружие и припасы.

Вот так я пошёл на Перевал.

И вот так я встретил её.