Не первая для его сердца

Глава 1. Невеста для старика

В день, когда меня должны были показать Хасану Султанову, мать впервые за три года заплела мне волосы так бережно, будто я снова была ее дочерью, а не ошибкой, которую наш дом терпел из последних сил. Ее пальцы, сухие, тонкие, с потемневшими от вечной работы суставами, скользили по моим волосам медленно, почти ласково, и от этого хотелось не плакать даже, а рассмеяться: до чего же странно устроена женская нежность в нашем доме. Пока меня хоронили живьем под чужой приговор, она вдруг вспомнила, как когда-то расчесывала меня перед праздниками, как выбирала ленточки в тон платью, как целовала в макушку и говорила, что у ее Лейлы волосы густые, как ночь над горами. Тогда это звучало как благословение. Теперь — как последний штрих перед продажей.

Я сидела перед старым зеркалом в комнате матери и смотрела не на себя, а на ее отражение. Мать стояла за моей спиной, слегка склонив голову, сжимая губы так, что вокруг рта проступили мелкие морщинки. За последние годы она постарела не постепенно, а будто рывком, в один злой, неотвратимый день. Может быть, в тот самый, когда я переступила порог отчего дома после своего побега, с сумкой в руке, с разбитым сердцем и с тем страшным молчанием на лице, которое бывает у женщин, понявших слишком поздно, что свобода тоже может оказаться клеткой, если ключ от нее держал чужой мужчина. Тогда мать открыла мне дверь, увидела меня и не обняла. Только отступила, пропуская внутрь, и я поняла: я вернулась не домой. Я вернулась туда, где будет стоять моя тень, а меня самой будто уже нет.

— Не дергайся, — тихо сказала она, когда я чуть повернула голову. — Косо получится.

— А это теперь важно? — спросила я.

Мать замерла на мгновение, потом снова взялась за прядь, пропустила ее между пальцами и начала укладывать вокруг моей головы. Она всегда умела молчать так, что любое сказанное слово казалось бы лишним. В этом доме женщины чаще молчали, чем говорили. Молчали, когда мужчины решали. Молчали, когда старшие ошибались. Молчали, когда младшие ломались. Считалось, что в молчании есть достоинство. Я же за последние годы успела понять: иногда в молчании не достоинство, а привычка выживать там, где твой голос никому не нужен.

За окном во дворе хлопнула калитка. Послышались тяжелые шаги брата, потом его резкий голос — он отдавал кому-то распоряжения. С раннего утра дом напоминал больного, которому перед приходом врача насильно придали приличный вид. Сестра брата, моя невестка, велела девочкам убрать с глаз все старое и потрескавшееся, накрыть стол белой скатертью, достать чайный сервиз, который отец покупал еще до моей истории и берег для гостей «с именем». На кухне жарили мясо, резали зелень, раскладывали сладости. Соседка тетя Зухра пришла без приглашения, будто помочь, но на самом деле — первой посмотреть, как будут отдавать Лейлу, ту самую Лейлу, которая три года назад опозорила отца, мать, братьев и все семь поколений женщин до себя. Я слышала ее голос сквозь тонкую стену: то жалостливый, то довольный. Люди у нас всегда так разговаривают о чужой беде — будто несут соболезнования, а сами греют руки над огнем.

— Мама, — сказала я, не отрывая взгляда от зеркала, — скажи мне правду. Ты правда считаешь, что так будет лучше?

Она не ответила сразу. Только потянулась к шпилькам, лежавшим на краю комода, и стала вставлять их в прическу одну за другой, осторожно, будто боялась уколоть мне кожу. Мне хотелось схватить ее за руку, повернуться, заставить посмотреть мне в глаза. Хотелось, чтобы она сказала хоть что-нибудь настоящее: что боится, что не согласна, что не хочет отдавать меня старику, что я все еще ее ребенок, что даже падшая дочь остается дочерью. Но мать вздохнула так глубоко, словно этот вздох прошел через все ее тело и вышел уже чужим.

— Лучше, хуже… — сказала она наконец. — Разве у нас теперь есть выбор?

— У тебя есть. У Руслана есть. У всех есть. Только у меня нет.

— Не говори так.

— А как говорить? — Я улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла острая, неприятная, почти чужая. — Может, сказать спасибо? Может, выйти к Хасану Султанову, поклониться и радоваться, что он согласен взять в дом женщину с таким прошлым? Он ведь, наверное, очень милостивый человек. Три сына, больная мать, умершая жена, большой дом. Ему нужна невеста или бесплатная работница с кольцом на пальце?

Мать дернула шпильку слишком резко, и я почувствовала боль у виска. Она тут же отпустила прядь, будто испугалась, что причинила мне не ту боль, которую следовало.

— У него дом хороший, — сказала она глухо. — Люди говорят, он не пьет. Не бьет женщин.

Я рассмеялась. Тихо, без веселья, но смех все равно прозвучал в комнате слишком громко, будто я уронила что-то стеклянное.

— Прекрасно. Значит, мой жених не пьет и, возможно, не бьет. Какая удача, мама. Надо было раньше сбежать и вернуться, чтобы заслужить такое счастье.

— Лейла.

В ее голосе было предупреждение. Не материнское даже — усталое, домашнее, привычное. Не говори лишнего. Не накликай. Не порть. Не делай хуже. Все эти фразы жили в наших стенах давно, задолго до моего рождения. Женщин у нас учили понимать их без слов. Я тоже понимала. Только после того, как однажды переступила границу, за которой жизнь уже не возвращается в прежний узор, понимание перестало быть послушанием.

Я перевела взгляд на платье, висевшее на дверце шкафа. Кремовое, закрытое, с длинными рукавами, скромное до безликости. Его выбрала не я. Моя невестка, Амина, принесла его вчера вечером, аккуратно повесила и сказала, что в таком я буду выглядеть прилично. Не красиво — именно прилично. В нашем доме это слово давно заменило мне все остальные. Мне не положено было выглядеть счастливой, желанной, молодой. Мне следовало выглядеть так, чтобы никто не смог сказать: «Еще и гордится». Платье должно было прикрыть не тело, а прошлое. И я знала: не прикроет.

Когда-то я любила яркие ткани. У отца был знакомый купец, который привозил из города шелковые платки, и я могла часами стоять перед зеркалом, прикладывая к лицу то гранатовый, то изумрудный, то темно-синий. Отец смеялся, называя меня павлином. Говорил, что у женщины должна быть красота, но еще должна быть мера. Я тогда закатывала глаза, вертела перед ним головой и спрашивала, какая может быть мера у красоты. Отец щурился, делал вид, что сердится, а потом все равно покупал мне тот платок, на который я смотрела дольше всего. Он умел быть мягким, мой отец. Умел быть теплым, щедрым, живым. И, может быть, именно поэтому его ледяное молчание после моего возвращения стало для меня страшнее любого крика.