Не плачь, Алиса

7

Как и думал, всю обратную дорогу пацаны изгалялись как могли.

– Андрюха, че, любовь с первого взгляда?

– Лямур тужур? А как же Машка?

– А че Машка? Андрюха – молодец, у него теперь две будет. Одна – там, другая – тут.

– Ловко устроился!

– Фигасе, ты за ней ломанулся! Чё, правда, так понравилась?

– Успел хотя бы ее засосать? Хоть разок? – спросил Саня и получил от меня подзатыльник.

– Захлопнись, – бросил я.

– Ай! Да че? – возмутился он, потирая затылок. – Че такого-то? Ты ее спас, рисковал, полагается награда. Мы, кстати, тоже рисковали. Если цыгане узнают, кто мы такие…

– То притащатся к нам? – хохотнул Серега. – Ну пусть. Их там Ящерица встретит.

Пацаны тут же переключились на Ящерицу и давай строить версии, что та устроила бы Кемаловым всем вместе и каждому по отдельности.

Ящерица – Ящуркова Тамара Евграфовна, старший воспитатель, а еще редкостная тварь и садистка, каких поискать. Все у нас ее побаиваются и все ненавидят. Даже директор перед ней трепещет.

Говорят, раньше, когда была моложе, она вообще люто зверствовала. Надолго привязывала к кроватям, лишала еды, била линейкой по пяткам или порола так, что сесть неделю не могли, выставляла на мороз без верхней одежды, а «писунов» – так у нас зовут тех, кто дует в постель, заставляла стоять голым посреди спальни, чтобы все смотрели и смеялись. В общем, воспитывала в лучших традициях гестапо.

Пока ей самой однажды не прилетело.

Жил тут, до меня еще, один пацан, все его звали Юннат. Животных любил – рыбок, хомячков, кроликов. Вел зеленый уголок – раньше у нас была комната со всей этой живностью. Собаку сторожа подкармливал. Овчарку. Не знаю, за что на него взъелась Ящерица, но как-то он шел из учебного корпуса, а она перехватила его и давай трепать. Овчарка сорвалась с цепи и набросилась на нее. Искусала ей руки и ноги, повредила то ли нервы, то ли сухожилия. Говорят, вообще могла загрызть, если бы Юннат не оттащил собаку.

Ящуркова долго лечилась, но правая рука у нее до сих пор тощая и скрюченная, как сухая корявая ветка, и не двигается.

Она, конечно, отомстила бедняге со смаком. Овчарку и всю его любимую живность усыпили, а зеленый уголок закрыли после ее возвращения. Сдохли то ли кролики, то ли хомяки, и она убедила директора, что там чуть ли не чума и все это заразно. А пацаны уверены, что она сама их и отравила.

К тому времени, как я оказался здесь, она взяла в моду наказывать руками старшаков. Они тогда творили у нас что хотели. Особенно один зарывался – Холичев. Считалось, что он тут главный. У него были двое приближенных и еще несколько шестерок из своих же. И, по сути, они просто всех кошмарили.

Ящерица на весь этот беспредел закрывала глаза, а порой и выгораживала их, если что случалось. Они же по ее указке прессовали тех, кого она хотела наказать.

Однако именно вся эта жесть, что тогда у нас творилась, и вывела меня из тупого оцепенения, в котором я заморозился после гибели мамы и ареста отца.

Поначалу никто меня особо не трогал. Присматривались. И я тоже держался от всех в стороне. Никого не хотел ни видеть, ни слышать, ни с кем не разговаривал. А на третьи, кажется, сутки пошел ночью в уборную и застал картину: Серегу били ногами шестерки Холичева. Один из них мне бросил: «А ну скипанул отсюда, шкет. Потерпишь».

С таким остервенением как в тот момент я в жизни ни с кем не дрался. Обычно ведь просчитываешь наперед каждый удар, каждый шаг и любой возможный ответ противника, чтобы увернуться или опередить. Голова в поединке должна быть холодной, так учил отец. Но я просто бездумно молотил их, выплескивая отчаяние, гнев, безысходность и совершенно не чувствуя физической боли. Они потом прозвали меня бесом. Хотя прозвище не прижилось – мне не понравилось, и я на него не откликался.

А тогда, после стычки, я вернулся в спальню – огромную комнату на два десятка кроватей – и разрыдался. Серега удивился, лепетал: «Ты чего? Ты же их так круто уделал».

Наверное, с той ночи я и стал потихоньку оживать. Сдружился с пацанами из нашего отряда. Они просили научить "приемчикам", я кое-что показывал.

Потом был эпизод с Саней. Его заставляли клянчить сиги в городе, а то и воровать всякое по мелочи. Один раз он попался и еле ушел живым, растеряв всю добычу. А вечером к нам в спальню явились шестерки Холичева за данью. Я им так и сказал: «Для вас ничего нет и больше не будет». Те стали стращать, угрожать расправой. Но наши в тот раз не стали как обычно молчать и пугливо жаться – подхватили и с азартом, чуть ли не пинками, выставили их вон.

А вскоре после этого пришлось схлестнуться и с самим Холичевым. Все думали, что он меня похоронит. Но он позвал в свою свиту, как одолжение сделал. Однако я от этой великой милости отказался. И он обиделся.

Избили меня толпой до больнички. Бабушка – самая нормальная из наших воспитателей – поставила всех на уши. Вот тогда Ящерица и выгораживала всеми правдами и неправдами Холичева.

Сейчас он уже три года как выпустился вместе со своими шестерками, и старшие теперь мы. Только никто шпану больше просто так не кошмарит. И схема Ящерицы с нами не работает, хотя она подваливала к нам с предложением кого-то прижучить в обмен на кое-какие поблажки.

В интернат мы добрались совсем поздно. Пропустили ужин, но нам повезло – дежурила Бабушка. Так что наша отлучка осталась незамеченной.

После отбоя наши по привычке отправились на чердак. А я не пошел. Лег спать, хотя совсем не спалось. Где-то через час за мной вернулся Саня – его послала Машка. Долго уговаривал.

– Андрюха, да ты че? Время детское! Идем! Машка ждет. Просила тебя привести. Мы там с девчонками в дурака на раздевание играем. Ирку, прикинь, уже до лифтона раздели. Идем, ну!

Кое-как от него отделался. Ему не объяснишь, да он и не поймет, что сейчас я могу думать только про завтрашнюю встречу с ней, с Алисой. И наши посиделки на чердаке мне вдруг стали неинтересны…