Не плачь, Алиса

26

Последними уроками у нас была сдвоенная физкультура. Я ее не очень люблю, мягко говоря. Почти каждый раз для меня – это испытание, причем и моральное, и физическое.

Единственная четверка по физкультуре из года в год портит мне всю картину. Но если быть совсем честной, то мне и эту несчастную четверку натягивает Андрей Геннадьевич, физрук, по просьбе директора.

Нет, кое-что у меня получается – прыжки в длину и бег на короткие дистанции. Но на длинных я быстро выдыхаюсь – не хватает выносливости. У меня начинает резать в боку, в глазах темнеет, и я просто ползу черепашьим шагом до финиша, неизменно проваливая все нормативы. Всё остальное – еще хуже. Подтягиваться я не умею, отжиматься тоже – силенок не достает. Прыгать через козла – и вовсе не могу себя заставить. Мне страшно. И игрок в волейбол из меня тоже никакой – я боюсь мяча.

Андрей Геннадьевич даже кричит на меня: «Верник, это же просто мяч, а не граната! Его принимать надо, а не шарахаться от него!». Я знаю, но ничего с собой поделать не могу.

Но хуже всего то, что, если меня все-таки ставят на поле, я подвожу команду и порчу всю игру. Девчонки из-за этого на меня страшно злятся. А мне и самой неловко и стыдно, хоть плачь.

В общем, это такое гадкое и тягостное чувство, поэтому в спортзал я хожу как в пыточную. У меня даже по четвергам, когда у нас физкультура, всегда подавленное настроение с самого утра. Правда сегодня впервые я про нее и думать забыла. Из-за Андрея.

А когда я переодевалась в спортивную форму, меня вдруг осенило: вот же выход! Среди урока отпрошусь у физрука в уборную, сама забегу в мужскую раздевалку – там как раз никого не будет, и подложу Андрею письмо в сумку.

В начале осени физрук нас обычно гоняет по стадиону, но сегодня лил дождь, так что занимались мы в спортзале. Андрей Геннадьевич выстроил нас в шеренгу и вызвал Вовку Остапчука, чтобы тот провёл у нас разминку. А сам следил, то и дело вставляя замечания:

– Русакова, наклоны глубже! Руками в пол! Певнева, колени не сгибать! Цыбин, резче давай! Спишь, что ли?

После разминки мы пробежали несколько кругов. Затем девочки стали делать упражнения на пресс, а парни пошли отжиматься. А я улучила минуту, подошла к физруку и отпросилась выйти.

Быстренько заскочила за письмом, а вот в мужскую раздевалку пробиралась уже осторожно, как вор. Пахло у них не очень, какими-то грязными ботинками, я даже нос зажала. Нашла сумку Андрея, расстегнула молнию и сунула письмо в первый попавшийся учебник.

И тут вдруг за спиной тяжело скрипнула дверь.

Вздрогнув, я отпрыгнула от вещей Андрей и застыла в ужасе. В раздевалку влетел взмокший Женька Сухарев, увидел меня и приостановился от удивления.

– Верник, ты чего тут забыла? – спросил он в недоумении.

– Я… – пролепетала я в панике.

Черт, я даже соврать ничего не сумела. А он давай наседать.

– Э, ты чё тут делала? Ты по карманам, что ли, шарилась?

– Нет! Ты совсем уже, что ли? – возмутилась я, но тут же сдулась и пролепетала: – Я… записку Андрею положила… Мы поссорились и… я ему написала. Пожалуйста, Женька, не говори никому!

Он посмотрел на меня как на ненормальную.

– Совсем уже тронулась, – буркнул он сердито. – Иди отсюда.

Я выскочила из раздевалки в полном раздрае. Если Сухарев расскажет нашим, то это будет такой позор. Опять надо мной смеяться будут. Им ведь только дай повод. Господи, ну почему мне так ужасно не везет?

На физкультуру я вернулась не сразу. Сначала хотела с расстройства вообще уйти домой. Даже дождь меня не пугал.

Но, немного успокоившись, решила, будь что будет. Даже если Сухарев разболтает – переживу, не умру. Не самая большая трагедия. Одним позором больше, одним меньше.

Вернулась в спортзал, а там какое-то непонятное оживление. Все сгрудились полукругом возле шведской стенки и галдят. Я подошла поближе. Протиснулась. А это, оказывается, подтягивался Андрей, и девчонки хором считали:

– Сто двенадцать, сто тринадцать…

А Андрей Геннадьевич громче всех. И при этом каждый раз еще взмахивал рукой.

Пацаны же смотрели на него со смешанным выражением. С завистью напополам с уважением. Надо сказать, он подтягивался очень красиво. Ровно, четко, уверенно. Некоторые у нас уже на третье подтягивании начинают корячиться. А он как робот.

И мне стало так приятно, будто это не Андрей, а я тут рекорд ставлю.

– Сто девятнадцать, сто двадцать…

– Ну всё, Кузьминский, достаточно. Молодчина! – радовался Андрей Геннадьевич еще больше, чем я. – Впечатлил…

За пять минут до звонка он нас отпустил, а Андрея попросил остаться. Я переоделась, немного покрутилась у спортзала, но, так и не дождавшись, ушла.

Однако весь день места себе не находила. Всё гадала, как Андрей отреагирует на мою записку. Поймет ли меня теперь? Перестанет ли обижаться? Простит ли? Хоть бы да! Я же так измучилась…

И на следующий день в школу рвалась всей душой. И папу подгоняла.

– Ну что ты так медленно едешь? Я так в школу опоздаю!