Не плачь, Алиса

31

До Стекляшки мы шли, взявшись за руки. И я очень хотела, чтобы наши, нет, чтобы Чистюк видела нас из окна. Не из злорадства, конечно же. А чтобы всё поняла сама и отвязалась от Андрея.

Всю дорогу он молчал и вообще был какой-то слишком серьезный. Скорее, даже мрачный. Я таким его и не видела никогда. Но он не выпускал мою руку, и это грело душу больше слов. Когда ходил с Чистюк, руки он всегда держал в карманах.

На радостях я заказала в кафе двойной пломбир с орешками и сиропом, а потом вдруг вспомнила, что денег у меня кот наплакал. Я же всё, что было, отдала Зое. Даже подарок Женьке сегодня взяла из дома. Долго думала, что бы выбрать такого, ну и взяла блок с чистыми кассетами. Его Аська у папы когда-то выпросила, но не забрала. А мне пригодился. И Женька очень обрадовался. Будет теперь записывать песни.

Но вот с деньгами получился конфуз.

– Ой, отмените мой заказ, пожалуйста, – смутившись, попросила я женщину за стойкой.

– Почему? – удивился Андрей.

– Я кошелек дома забыла, – наклонившись к нему, сказала шепотом.

Он слегка нахмурился и сказал:

– Ничего не отменяйте. Мне тоже пломбир без всего.

Женщина назвала цену, и Андрей заплатил за нас обоих. Мне стало неловко.

Когда мы сели за столик, я ему сказала:

– Спасибо. Я тебе в понедельник всё отдам.

Андрей тотчас напрягся, аж лицо окаменело. Сейчас-то что не так?

– Не надо мне ничего отдавать.

– Почему? Мне неудобно за твой счет. К тому же, ты… – я осеклась, чуть не ляпнув, что он и так без родителей живет, а я у папы могу взять. И с небольшой заминкой выкрутилась: – Ты не обязан.

– Ничего отдавать не надо, – повторил он жестко, как отрезал. И посмотрел на меня нехорошо. Я расстроилась, даже испугалась.

– Ну, ладно, как скажешь, – притихла я.

Нам принесли мороженое, но мне его расхотелось. Андрей тоже без особого интереса ковырялся ложечкой в креманке и так тягостно молчал, что я в конце концов не выдержала.

– Андрей, я не могу так. Мы помирились или нет?

– Я с тобой и не ссорился.

– А как называется то, что ты со мной не общался?

Он поднял на меня глаза и проговорил:

– Я делал то, что ты попросила.

– Я не просила меня игнорировать, – воскликнула я. – И не просила флиртовать с другими девочками. Ходить с ними, говорить им, что они тебе нравятся.

Люди за соседними столиками стали на меня коситься.

– Пойдем отсюда! – встала я. – Не могу я больше тут сидеть.

Мы вышли из кафе и не спеша шагали вдоль улицы. На этот раз Андрей не стал брать меня за руку. Я это отметила про себя и еще больше расстроилась.

На город уже опустились сумерки. Папа, наверное, хватится меня и будет ругать, когда вернусь. Но меня сейчас это беспокоило меньше всего. Мне хотелось достучаться до Андрея, понять его, растормошить. Хотелось, чтобы он стал со мной прежним.

– Скажи, почему ты такой? Как будто ты со мной идешь через силу?

– Это не так.

– Ну не через силу. Но и без особого желания.

Он промолчал. Может, разумнее было тоже гордо промолчать и не устраивать сцены, но у меня уже сдали нервы.

– Я не могу так! – всхлипнула я, остановившись посреди улицы. Точнее, детской площадки. Хорошо, что мы забрели в какой-то двор, где никого не было и никто не увидит моей истерики. Кроме Андрея, конечно. – Почему ты со мной такой… холодный и отстраненный? Если я тебе больше не нравлюсь, так и скажи! Будь со мной честным. Если не хочешь со мной общаться, тоже скажи. Я отстану. Я больше не буду пытаться помириться с тобой, не буду доставать тебя… вообще ничего не буду…

Я отвернула лицо и смахнула набежавшие слезы.

Андрей ответил не сразу.

– Конечно, ты мне нравишься.

– Как Машка Чистюк? – припомнила я с обидой.

– Нет. Ты… – Он посмотрел в сторону. Долго молчал, а потом сказал: – У меня к тебе чувства. Просто я не знаю, как мне с тобой быть. Мы очень разные.

– Но ведь все люди разные! Одинаковых не бывает.

– Я не о том. У нас с тобой разные понятия. Для тебя нормально то, что для меня недопустимо.

– Тебе наши что-то про меня наболтали? Я слышала, что говорила Чистюк.

– Да мне без разницы, что болтают другие. У меня своя голова на плечах есть. Я сам всё вижу. Ты вот спрашиваешь, хочу ли я быть с тобой. Хочу, конечно. Очень хочу. Я каждый день об этом думаю. Но я не могу себя ломать, не могу подстраиваться и делать вид, что всё нормально, когда нихрена не нормально.

– Про что ты? – пролепетала я, совсем запутавшись в его речах.

– Да хотя бы про кафе. Это же унизительно для пацана, если он привел девчонку в кафе, в кино… неважно, а она считает, что должна платить сама. Или про твою просьбу общаться тайком, чтоб никто не видел. Неужели ты не понимаешь, как ты меня этим унизила? Мне было плевать на них на всех, кто называл меня детдомовским, вшивым, каким там еще… – распалялся Андрей. – Так же, как мне плевать, что сейчас они же набиваются в друзья. Мне была важна только ты. И когда ты так сказала…

Он замолк, как будто у него резко перехватило горло. Прерывисто выдохнул. Потом продолжил уже спокойнее, даже с какой-то усмешкой:

– Но самое тупое, что порой мне хотелось забить на всё и снова… с тобой… И я на себя злился за эту слабину. И на тебя тоже.

– Да почему ты так говоришь?! Мне тоже плевать, что наши про тебя говорили. Я же всё тебе в записке объяснила! Я просто не могла с тобой общаться, мне запретили!

– В какой записке?

– Я тебе еще тогда написала и положила в учебник. Не знаю, какой. Наугад куда-то сунула.

– Я не видел. Не находил никакой записки. Ну… от тебя ничего не находил.

– А от кого находил?

– А что значит – запретили? Кто запретил? – словно не услышал мой вопрос Андрей.

– Папа, – призналась я.