Не плачь, Алиса

35

Инфекционная больница у нас самая ужасная в городе. Раньше я об этом слышала от других, а теперь убедилась на личном опыте. Старая, обшарпанная донельзя, линолеум на полу истерся до дыр, штукатурка со стен и потолка местами выпала с мясом. Койки в палате провисли до пола, лежишь как в гамаке, еще и на клеенчатом матрасе. Свое постельное нельзя, выдали казенное, со штампами, а оно всё в дырах.

Но главное, это не больница, а тюрьма какая-то. На окнах решетки, из палаты даже нос высовывать не смей. Что уж говорить про посещения – они тут строго воспрещены. Даже папе не удалось пробиться. Передачки досконально проверяют. Если находят то, что нельзя – беспощадно выбрасывают. Ну или забирают себе, не знаю. А нельзя тут почти всё: фрукты, кроме яблок, сладости, соки, выпечку.

Папа принес мне огромный пакет – я в окно его видела. А передали – почти пустой. Только две книги оставили и сменное белье. Впрочем, мне все равно было не до угощений. Горло болело нестерпимо. Я даже сглотнуть не могла. И говорить тоже.

Три девочки, что лежали в моей палате, о чем-то спрашивали меня, а я в ответ только мычала, страдальчески морщась. Потом пришла медсестра и позвала меня в процедурную. Шатаясь от высоченной температуры, я еле-еле плелась за ней по коридору.

Наконец она распахнула дверь и, встав у порога, поторопила меня жестом.

– Ну, давай, давай, Борис Геннадьевич ждет.

Кроме Бориса Геннадьевича, моего лечащего врача, меня ждали еще две женщины.

– Садись сюда. Будем вскрывать абсцесс.

Я вяло опустилась на стул посреди процедурной, едва обратив внимание, что рядом стоит столик с разложенными инструментами. Женщины встали по обе стороны от меня, а врач наклонился к моему лицу и попросил запрокинуть голову и открыть рот пошире.

Я повиновалась, равнодушно глядя в его черные близко-посаженные глаза под стеклами очков. Остальное его лицо закрывала повязка. И даже как-то не сообразила, что в руке у него скальпель, а у медсестры, что стояла рядом с ним – железный лоток. А затем он сделал надрез на левой миндалине, и меня пронзило насквозь такой чудовищной болью, что я, несмотря на дикую слабость, чуть не подскочила с безумным криком. Но эти тётки по бокам вцепились в меня и изо всех сил удерживали на месте, не давая даже голову отвернуть.

Я, не умолкая, кричала от раздирающей боли, пока врач, раздвинув края ранки, что-то там выскабливал, потом заливал какое-то лекарство. По подбородку стекала кровь вместе с гноем в лоток, который приставила к моему лицу медсестра.

И вся эта пытка длилась четверть часа, не меньше. Доползти обратно в палату мне помогла та же медсестра. Теперь она крепко меня поддерживала, потому что сама я так и норовила завалиться.

Истерзанная и перепачканная собственной кровью, я рухнула на кровать как в яму и мгновенно отключилась. Даже когда всё та же медсестра пришла и поставила мне капельницу, я продолжала спать. А когда проснулась с удивлением обнаружила, что мне гораздо легче. Горло еще саднило, но уже не так сильно. Прошел озноб, спала температура. Я даже говорить более-менее связанно теперь могла.

***

Дни в больнице тянулись медленно и тоскливо. Дважды в день – в шесть утра и в шесть вечера – мне кололи антибиотики. Чувствовала я себя вполне сносно, но страшно скучала по Андрею. Изнемогала просто. Всё время спрашивала, когда меня выпишут, но врач отшучивался в духе:

– А куда тебе торопиться?

Я всё гадала, что думает Андрей, потерял ли меня, скучает ли тоже, ну хоть немного. Всякие мысли дурацкие в голову лезли: а вдруг, пока меня нет, он снова с Чистюк начнет общаться? Она же такая – проходу ему не дает. Да, конечно, общается, не будет же он от нее, как от прокаженной, шарахаться…

А на третий день в сончас к нам кто-то тихо постучал в окно. А мы, между прочим, лежали на втором этаже! Правда, прямо под нашими окнами была какая-то хозяйственная пристройка, и на ее крыше вечно собирались голуби, а мы залезали на подоконник и кидали им в форточку раскрошенный хлеб.

Девчонки в палате завизжали, дурочки. Хорошо хоть никто из медперсонала не услышал. А я посмотрела в окно и обомлела – это был Андрей!

Он забрался на крышу и стоял с той стороны. Я скорее подскочила, прильнула к стеклу. Смотрела на него и насмотреться не могла…

Потом его заметила из другого окна медсестра или, может, кто-то доложил. Прибежала ругаться, и Андрею пришлось уйти. Но спустя полчаса в палату принесли передачку. От него. Разворошили всё, конечно же, местные проверяльщицы и наверняка что-то забрали. Потому что в пакете были одни только яблоки, которых у меня уже столько, что хоть продавай. Но я все равно очень обрадовалась. А потом вдруг обнаружила под яблоками еще кое-что – плеер и кассету.

Плеер был Леры Русаковой, желтая такая Вега. Я сразу узнала. И наушники ее, тоже желтые. Наверное, она попросила Андрея передать. Хотя это так на нее непохоже. Лера не жадная, нет, но свои вещи очень бережет. А уж плеер, который она долго-долго выпрашивала у родителей, так тем более. Я растрогалась.

Вставила кассету, включила, но… вместо музыки услышала шум, треск, какие-то голоса и шепотки. Потом уже раздался голос Цыбина, громкий и отчетливый: «Алиска, привет! Мы тут узнали, что ты загремела в больницу. Ты чего это? Не, ну мы сочувствуем тебе, конечно. Болеть стремно. Выздоравливай давай скорее!». Только он смолк, как тут же заговорил Женька Сухарев: «Алис, привет! Ты там как? Желаем тебе поскорее поправиться. Не болей! Мы все тебя ждем!». После него обратилась Лера: «Алиса, возвращайся! Нам всем тебя не хватает». Почти все наши записали коротенькие пожелания для меня. Я слушала и улыбалась. Если честно, даже прослезилась немножко. Потом снова начались шумы и помехи. А спустя секунду я услышала Андрея.