Не по правилам. Мемуары грешницы

1. Госпожа "Да"

Свечи в канделябрах уже наполовину истлели, отбрасывая пляшущие тени на штофные обои.

В воздухе витал сладковатый запах жжёного воска, духов Аглаи и тёплого вина.

Всё в этом особняке на одной из сонных, занесённых снегом улиц Гатчины дышало достатком, но было немым укором провинциальной скуке.

До столицы было полтора часа езды, но здесь, в тени императорского парка, время текло иначе — медленно и душно.

Аглая Дмитриевна Шумская, год как вдова генерала от инфантерии в отставке, эту скуку возненавидела всеми фибрами своей двадцативосьмилетней души.

— Николай, ты совсем не стараешься! — звонко рассмеялась она, ловко увернувшись от его протянутых рук.

Шёлк её лилового платья (траур, говорите? Смешно! Год она честно отсидела в чёрном, а теперь, с солидным капиталом покойного Семёна Петровича и полной свободой, намерена навёрстывать упущенное) зашуршал, как осенняя листва.

Четверо в этой гостиной были островком рискованной откровенности в море условностей.

Софья, подруга-кузина, была здесь по дружбе и из любопытства к жизни, которой сама, будучи замужем за ревнивым чиновником, позволить себе не могла.

Павел, местный острослов и поэт-дилетант, — ради острых ощущений и большей славы «неунывающего Арлекина».

Николай Петрович, младший брат покойного генерала, гусарский поручик, только что вернувшийся с Кавказа, где война длилась дольше, чем его память. Застрял в городе из-за пошатнувшихся финансов, ранения в бедро, которое ещё давало о себе знать в сырую погоду — по долгу родства, а теперь и по всё более жгучему интересу к молодой вдовушке, которая была на семь лет его младше и смотрела на мир без тени девичьей робости.

Офицер с шёлковой повязкой на глазах замер, прислушиваясь. Улыбка тронула его губы.

— Запах выдаёт вас, сударыни. Мадам Софья пахнет фиалковым корнем, а вы... вы — как ветер в жаркий день. Уловить невозможно.

— Это ты называешь комплиментом? — Аглая подошла к нему почти вплотную, так что подол её платья коснулся его сапог. — Значит, я пустота?

— О нет, — голос Николая стал тише, интимнее. — Вы — ожидание перед грозой. Воздух, который тяжелеет и обещает... очень многое.

Софья переглянулась с Павлом. Игра явно выходила за рамки салонной забавы.

Аглая вдруг хлопнула в ладоши прямо перед самым лицом Николая.

— Холодно, офицер! Совсем холодно! Лови хоть кого-нибудь!

И, легко ступая, повела его за собой, нарочито громко топая каблучками по паркету, то удаляясь, то приближаясь.

Он, как заворожённый, следовал за этим звуком, мимо кресел, мимо стола...

Щелчок дверной ручки, шаг в прохладу — и они оказались в другой комнате.

Шёпот её шагов умолк.

Николай замер посреди незнакомого пространства — судя по запаху старых книг и воска, это был кабинет покойного генерала.

Того самого Семёна Петровича, чей строгий портрет в позументе теперь наблюдал за ними со стены.

Брак с ним был сделкой для семьи Аглаи, пять лет терпеливого ожидания его кончины — её тюрьмой, а эти тёмные шкафы с «Воинским уставом» и «Собранием карт» — символом всего, от чего она сбежала в гостиную, а теперь, кажется, сбегала ещё дальше.

— Аглая Дмитриевна? — тихо позвал он. — Софья? Павел? Игра окончена, я сдаюсь.

Тишина. Лишь треск полена в камине где-то позади.

Он уже собирался сорвать повязку, как услышал её дыхание.

Близко. Совсем близко.

Тёплое и ровное, пахнущее мараскином и тем самым ветром в жаркий день.

Она не убегала. Она стояла и ждала.

Сердце Николая ударило в рёбра.

Он медленно, почти не дыша, протянул руки вперёд.

Кончики пальцев встретили не пустоту, а густые, как шёлковая паутина, волосы, собранные высоко.

Он провёл ладонью по тёплой коже виска, скулы...

Большой палец непроизвольно коснулся уголка чуть приоткрытых губ.

Она не отстранилась.