Не по рецепту

Глава 2. Мадам Флоранс

— Сегодня ночью. Сердечный приступ. Всё произошло быстро. Она…

— Нет. Нет. — Я резко сажусь. — Мам, что за бред? Бабушка не могла умереть. Она…

Я вспоминаю, как бабушка поднимала тяжёлые кастрюли одной рукой, как она спорила с поставщиками, как ездила на велосипеде в шёлковом шарфике, будто снималась в рекламе. Как смеялась вчера по телефону, издеваясь над Игорем...

— Я знаю, — голос мамы срывается. — Мы все думали, что она будет жить вечно.

— Может, это ошибка? Может, ты неправильно поняла?

— Ася…

Прикусываю губу. Очень больно. Но помогает не зарыдать.

Я сворачиваюсь в комочек, снова ложусь в спальник.

— Когда ты сможешь вернуться? Нужно определиться с датой похорон.

Это не со мной. Это не может происходить со мной.

Я думала о новом посте про Карелию только ради неё. Только ей бы он и был интересен.

Мама начинает плакать в трубку, я тоже.

Игорь Алексеевич, не задавая ни одного вопроса, помогает мне собраться. Сам находит машину до вокзала.

На прощание говорит:

— Не думай, что я издевался над тобой, заставляя готовить кашу.

— Но именно так я и думаю, — теперь вся суета с ужином кажется такой ерундой.

— Твоя бабушка звонила мне перед походом, попросила дать тебе дело, где бы ты могла сосредоточиться и проявить себя, — сознаётся он.

Лучше бы попросил снимать репортаж нашего похода… Но что взять с инструктора, который верил, что делает как лучше?

Дорога дала мне то, чего нельзя было себе позволить в лагере: возможность плакать без остановки, не заботясь о чувствах окружающих. Плакать в окно поезда, в рукав толстовки, в граненый стакан с подстаканником.

Я успеваю приехать в день похорон.

Теперь на мне простое чёрное платье ниже колен — то самое, которое мама, по моей просьбе, привезла из Краснодара. Оно оттеняет мою светлую кожу и делает черты ещё резче: тёмные волосы, прямые и гладкие, собраны в низкий хвост, глаза, как у бабушки, тёмно-карие.

Сами похороны проходят в густой, тяжёлой тишине, в траурной печали, которую не хочется вспоминать.

Людей, пришедших проститься с бабушкой, очень много, больше, чем я могла представить. Кто-то плачет, кто-то молчит, кто-то остаётся спокойным, но в глазах уважение, боль и светлая память.

После мы едем в её ресторан. Я никогда ещё не видела таких… красивых поминок.

Ни пирожков с печенью, ни кутьи, только французская кухня.

Белоснежные скатерти, приглушённый свет, учтивый персонал в чёрных жилетах. Словно это не прощание, а медленный поклон великому мастеру в её же мире.

Еда выглядит восхитительно. Красиво, изысканно, с любовью. Как только представляю, сколько времени ушло, чтобы приготовить всё это… становится страшно. Мне одной кажется, что кулинария — это форма одержимости?

За нашим маленьким столиком только самые близкие члены семьи: я, мама, дядя Сёма с женой. И каждый из них чувствует себя здесь чужим. Мама и дядя были здесь только в статусе почетных клиентов. Я часто проводила время с бабушкой по ту сторону ресторана — на кухне, приезжая из Краснодара на выходные и каникулы.

Управляющий, официанты — весь персонал знает, что делать, и не задаёт нам вопросов.

Поэтому мама может побыть в своём горе. Она — полная противоположность мадам Флоранс. Кажется, в ней никогда не было и не будет энергии. Для неё жить обычной жизнью — уже подвиг. Если бы не бабушка, я не знаю, как бы она справилась со мной.

Мой дядя Сёма, кажется, за это время ещё больше располнел.

— Интересно, кто составлял сегодняшнее меню? Это же сколько денег ушло на такие блюда! — шёпотом недоумевает он.

— Это поминки нашей матери. Её ресторан. Её деньги. С нас не просили ни копейки, — тихо отвечает мама.

— Это уже наши деньги, если ты забыла, моя дорогая сестрица. Её уже мирские заботы не волнуют, — мрачно сообщает он. — Да и вообще я не слышал от мамы ни одного слова о завещании.

— Сеня! Дорогой! Не сейчас! — тётя моментально вспыхивает, как спичка.

Она с театральным вдохом хватается за сердце:

— Воды! Мне срочно воды!

Официант, не моргнув глазом, наливает ей из графина.

— Такой человек ушёл! — вздыхает она трагично и, запрокинув голову, долго смотрит в потолок, по-видимому, оценивая стоимость люстры.

— Расточительно! Каждый может прикинуться другом или подругой моей матери, чтобы съесть… — радует только то, что дядя говорит очень тихо.

— Это же бабушка задолго до смерти оставила распоряжение. Верно? — шепчу я маме.

— Мы должны на слово верить управляющему? — продолжает дядя. — Уверен, каждый здешний работник уже утащил себе всё, что плохо лежало. Поэтому сразу после оглашения завещания я пересчитаю каждую вилку. ЛИЧНО.

— Дядя, прошу! У нас роль небольшая, давай достойно исполним её, — мои глаза полны мольбы, я уже готова на всё, чтобы он замолчал.

— Сеня, дорогой, — его супруга издаёт заранее отрепетированный вздох. На лице, как и положено, выражение утончённой печали из театра одной актрисы. — Мне воды!

Официант, примерившийся с постоянными дежавю, без единого слова снова наливает.

В ресторан входит молодой парень. На нём простая рубашка с закатанными рукавами, мятая от дороги, в руках пара веточек розмарина. Он выглядит растерянным и немного подавленным. Долговязый, темноволосый. Щёки чуть ввалились, будто он давно не ел или не спал. Но, несмотря на это, он милый. Даже слишком.

Что-то в нём кажется смутно знакомым.
Точно! Бабушкин сосед. Тот самый Матвей. Парень, которого она называла внуком.